Бросок кобры

 – Я банчок взаймы взял, верну, требуется перед братвой засветиться, – и вышел.

На третий день утром стукач на подъем не отозвался. Он лежал в койке с пробитым напильником горлом. В оперчасти головы до лысин протерли, изучая дела осужденных, всех лагерных стукачей на уши поставили, но в сторону худощавого Вадьки Данина не только никто не мигнул, даже не глянул.

Он домотал свой короткий срок на кухне, известно, в зоне теплее места нет. Ни опер, ни сотоварищи удивления не высказывали, все знали, авторитеты в буру пацану крупно попали и таким местом отмазывались.

Вернулся домой он если не героем, то парнем авторитетным. Судимость с него сняли, тут же в военкомате о Данине вспомнили. Он в жизни ничем не болел, даже болезнями, которые любому нормальному ребенку от рождения положены. Скажем, ветрянка, корь, ангина паршивая и та парня миновала. Но опять же медкомиссия прежде была не то что сегодня: коли указательный палец на правой руке имеешь – служи. У Данина обнаружили плоскостопие, дефект, о котором он никогда и не слышал, сказали, что к срочной службе он не годен и подлежит призыву только в случае войны.

Вскоре Вадька по недоразумению при всей своей осторожности вляпался в групповой разбой. Была его вина в нападении на пьяного, не было, установить не успели. Вадим Данин кинулся в военкомат, где о его плоскостопии забыли, так как очень требовались войны, способные защитить Россию от Афганистана.

К добровольцу Данину в армии отнеслись внимательно. После прохождения трехмесячного курса молодого бойца направили в школу сержантов, где обучали взрывному делу. Новобранцы, в основном девятнадцатилетние пацаны из российской глухомани, сообразительностью не отличались, и двадцатичетырехлетний москвич со средним образованием, жизненным опытом и хваткой уголовника разительно выделялся и начальству нравился. Его даже хотели, присвоив звание сержанта, оставить при школе, но война в Афганистане разворачивалась серьезная. Данина направили в пекло.

Но и в Афганистане начальство к серьезному, дисциплинированному парню благоволило, и он попал не на передовую, а на расчистку горных дорог, которые местные жители заваливали и разрушали ежедневно, взрывникам работы хватало. И хотя работали в нескольких километрах от места боевых действий, небольшие группы душманов появлялись не только ночью, но и днем, приходилось падать в каменные расщелины и отстреливаться.

Кобра относился к войне и своей судьбе философски, считая, что сегодня ему выпала не худшая карта. В Москве его ждала тюрьма, долгое ожидание суда, как минимум пять-шесть лет зоны строгого режима. Рядом гибли пацаны, не видевшие жизни, никем не разыскиваемые, единственная вина которых заключалась в том, что они родились в Стране Советов.