Русские своих не бросают

Иначе, увы, придется отказать ему во взаимности, даже несмотря на фрустрацию… Я подозреваю, что именно в Свеаборге происходит формирование того самого второго каравана, который отправится на юг вниз по матушке по Волге. И информация об этом может мне ох как пригодиться.

После моего первого визита к поручику Ольшевскому прошло уже две недели. Когда я пришла к нему в третий раз, у него в гостях был чиновник по имени Зигмунд Шендзеляж (блин, ну и фамилия!) Этот Шендзеляж попытался расспросить меня, кто я и откуда, но получил от меня тот же ответ, что и Ольшевский – у меня есть, что рассказать, но я буду говорить об этом только с его шефом. Тот с обидой поинтересовался у меня, почему я не верю, что он и есть тот самый шеф, на что я лишь загадочно улыбнулась, после чего он посмотрел на меня со странным блеском в глазах.

– А вот силой вы ничего от меня не добьетесь, – сказала я. – Неужто вы думаете, что я не предприняла никакие меры предосторожности на случай силового захвата?

Это был, конечно, чистой воды блеф, но Зигмунд все же повелся и, прикинувшись шлангом, сказал мне:

– Какая может быть сила в отношении прекрасной дамы? Но, видите ли, сударыня, шеф согласится с вами встретиться только после того, как ваша информация подтвердится. А насчет вознаграждения… Пан поручик рассказал мне, чего именно вы хотите, и я передал это дальше.

Тут Ольшевский достал золотые часы с двойной крышкой из жилетного кармана и озабоченно произнес:

– Прошу извинить меня, уважаемая госпожа Елизавета, и вы, пан Зигмунд. Дела, знаете ли… – И откланялся. А я, что уж греха таить, после бокала-другого шампанского стала торопливо расстегивать пуговицы своего платья…

Что тот поляк на Майдане, что Адам Ольшевский, что Зигмунд… У меня появилось впечатление, что поляков во все времена роднят четыре фактора: чванливость вперемешку с самомнением, тупость, нежелание мыться и то, что одна моя недавняя подруга-американка, как и я, предпочитающая компанию мужчин, но время от времени не чурающаяся и нежной женской дружбы, именовала «wham, bam, thank you, ma’am», что можно перевести как: «трах, бах, спасибо, мадам!»

То есть сам акт продолжался секунд двадцать-тридцать, ну, или если повезет, то целых сорок (впрочем, к майданному поляку даже это не относилось – тот вообще оказался импотентом). После этого я три раза навещала Зигмунда в его апартаментах на Кирочной, но лучше у него не становилось.

Не секрет, что моя фрустрация росла не по дням, а по часам.