Бригада (1-16)

Время не его, сейчас файв-о-клок, а он обычно появляется дома ближе к ночи, и тут же начинает ей названивать, а последнее время вообще куда-то пропал!

Надежда на цыпочках подкралась к входной двери и посмотрела в глазок. В центре искаженного линзой пространства лестничной клетки она увидела овальное носатое лицо, завершенное милицейской фуражкой.

Словно в подтверждение легитимности этой картинки, из-за двери донесся вполне соответствующий ей грубоватый голос:

— Откройте, милиция!

«Надеюсь, это опять изнасилование?» — усмехнулась про себя себя Холмогорова, распахивая дверь."

"На пороге стоял обычный милиционер в обычной потрепанной форме с обычным лицом армейско-ментовского типа. Единственное, что отличало его от остальных представителей племени служивых людей, была огромная, лучше сказать, гигантская, циклопических размеров корзина роскошно оформленных красных роз, стоявшая у его ног. Композиция потрясающая, сразу видно, мастер-флорист постарался. Японцы отдыхают со своим икебанством!

— Здравствуйте, я ваш участковый, лейтенант Химичев, — вежливо сказал он, коротко приложив правую ладонь к виску. — Не волнуйтесь, все в порядке. Ваш сосед, гражданин Кабанов Р. Г., поручил мне передать вам, уважаемая Надежда Федоровна, эти… как их, самые… — Химичев заглянул в бумажку, которую держал в левой руке, — скромные цветы в знак благодарности, доставленной ему… — он снова сверился с текстом, — вашей красотой…

Холмогорова была просто потрясена: ей в жизни никто не дарил таких божественных цветов да еще в таком количестве. Текст сопроводительной записки, правда, несколько двусмыслен, да и стиль хромает, но все равно — приятно! И так неожиданно!

— Будьте добры, лейтенант, занесите цветы в комнату, — сказала она, но, спохватившись, что участковый может увидеть следы учиненного дарителем погрома, поправилась: — Лучше поставьте здесь, в коридоре…

— Надежда Федоровна, позвольте я… Мне можно это сделать? — откуда-то сбоку от лейте-нанта Химичева выскочил розовый от смущенья Кабан.

Он так умоляюще-трепетно взирал на свою прекрасную соседку, что у Надежды дрогнуло сердце, и она разрешила ему войти. Тем более, что он для такого торжественного случая облачился в очень дорогой черный двубортный костюм и нацепил несусветно яркий винилово-оранжевый галстук.

Галстук на нем смотрелся, как на корове седло. И она поняла, сообразила, почувствовала, что это для всегда неряшливо одетого Кабана — настоящий подвиг, сравнимый с деяниями Геракла.

— Лейтенант, свободен, — сказал Кабан краем рта уже совсем другим тоном, шагнул в квартиру и живенько захлопнул дверь перед носом у милиционера…

Оставшись наедине, и Кабан, и Надежда Федоровна почувствовали некоторое смущение.