Бригада (1-16)

И для этого они принялись уничтожать целые классы, миллионы людей, которые казались им лишними в новом обществе или мешали его построению! Зачем, разве нельзя было сделать по другому? Вон, коммунист Энгельс улучшил для рабочих своей фабрики социальные условия. Кто мешал всем этим социалистам-коммунистам, борцам счастье народное — Ленину, Троцкому, Сталину, раз они такие умные, устроить рабочим приличное человеческому званию бытие? Без всяких массовых убийств и гражданских войн. Они не о рабочих думали, а о решении абстрактных идеологических задач. Это было для них важнее, чем слеза ребенка.

— Ну-у… Как бы там ни было, а они покончили с безработицей и с голодом, — упрямо аргументировал свое мнение Пчелкин.

— Разве? — удивился астрофизик. — Ну, безработица была, только скрытая. Когда десять человек работу за одного выполняли. А что до голода, то ведь Хрущев на склоне лет удивлялся, почему при социализме картошка пропадает, и не мог объяснить.

— Ну, в любом случае, такого, как сейчас, не было! Чтобы старики по помойкам рылись!

— Минутку, минутку, — ? заерзал на стуле Холмогоров. — Такого? Да сейчас — рай в сравнении с тем, что было еще двадцать лет назад. Да, много сегодня тех, кому на кусок колбасы не хватает.

Но это же не сравнить с тем, что творилось в те годы, когда за элементарными продуктами надо было полдня давиться в очереди, а перед этим еще полдня трястись электричке! А у деревенских бабок пенсия была аж девятнадцать рублей!

— Ну, это было давно, — парировал Пчелкин. — А двадцать лет назад, между прочим, колбаса стоила два двадцать. А белый хлеб — тринадцать копеек. Факт?"

"— Факт. Но в тысяча девятьсот четырнадцатом году два фунта колбасы стоили копейку, а хлеб — четверть копейки! Получал квалифицированный рабочий, конкретно — отец будущего советского премьера Косыгина — сто рублей. При Косыгине пусть даже рабочие-аристократы зарабатывали триста рублей в месяц, хорошие по тем временам деньги, но цены стали в сто раз выше! Вот и получается — что бы ни болтали террористы от государства всех времен и народов, а все равно в конечном счете у них выходит борьба против всеобщего счастья, а не за него.

Поскольку Павлу Викторовичу редко удавалось переспорить своего ученого, закаленного в научных дискуссиях, гораздо более эрудированного оппонента, он страшно расстраивался, вплоть до злоупотребления валерьянкой и корвалолом.

И Холмогоров, видя что ситуация выходит из-под контроля, решил вернуться домой, несмотря на всю опасность и непредсказуемые последствия такого решения.

XXVII

Директор «Соснового бора» Лариса Генрихов — на Шубина готовилась к беседе с бабушкой одной из своих воспитанниц. Когда секретарь сообщила ей, что та ждет в приемной, Шубина велела ее просить и встала из-за стола.