Бремя страстей человеческих

Лоусон собирался писать ее портрет на открытом воздухе. В то время Салон был полон портретами людей в саду, на солнце, с зажмуренными от яркого света глазами, с зелеными бликами на лице от освещенных лучами листьев. Молодые люди приглашали поехать с ними и Клаттона, но тот предпочел провести лето в одиночестве. Он только что открыл Сезанна и стремился в Прованс; он тосковал по тяжелому, плотному небу, откуда синева словно сочилась, широким, белесым от зноя дорогам, бледным крышам, с которых солнце выжгло все краски, и серым от пыли оливам.

В день, когда все они, кончив утренний урок, собирались в путь, Филип, складывая рисовальные принадлежности, заговорил с Фанни Прайс.

– Завтра я уезжаю, – сообщил он ей весело.

– Куда? – быстро спросила она. – Неужели совсем? – Лицо ее вытянулось.

– На все лето. А вы никуда не едете?

– Нет. Я остаюсь в Париже. Думала, что останетесь и вы. И что мы…

Она замолчала и передернула плечами.

– Но ведь здесь будет такая жарища! Вам это страшно вредно.

– Больно вас интересует, что мне вредно! А вы куда едете?

– В Морэ.

– Туда едет Чэлис. Вы едете с ней?

– Мы едем с Лоусоном. И она едет туда тоже. Я даже не уверен, что мы едем вместе…

Из ее горла вырвался сдавленный хриплый звук, и широкое лицо залилось темной краской.

– Вот безобразие! А я-то думала, вы человек порядочный. Чуть не единственный здесь порядочный человек. Она жила с Клаттоном, с Поттером, с Фланаганом и даже со стариком Фуане – вот почему он с ней так возится, – а теперь дошел черед и до вас с Лоусоном. Ох, прямо тошно!

– Какая ерунда! Она очень хорошая девушка. С ней чувствуешь себя просто, как с мужчиной.

– Не смейте со мной разговаривать! Не желаю я, чтобы вы со мной разговаривали!

– Но вам-то что до этого? – спросил Филип. – Вас-то уж и вовсе не касается, где я буду проводить лето.

– Я так долго об этом мечтала, – дрожащим голосом сказала она, словно разговаривая сама с собой. – Мне казалось, у вас нет денег, чтобы куда-нибудь поехать, а здесь, кроме меня, никого не останется и мы сможем вместе работать и повсюду ходить… – И тут она снова вспомнила о Рут Чэлис. – Подлая тварь! – закричала она. – Она не стоит того, чтобы с ней здоровались!

У Филипа замерло сердце. Он был не из тех, кому кажется, что все девушки в него влюбляются; он слишком хорошо помнил, что он калека, и чувствовал себя с женщинами неловко, однако эта вспышка могла иметь только одно объяснение. Перед ним стояла неопрятная, замызганная женщина в грязном коричневом платье, с растрепанными космами, и по щекам ее катились злые слезы. Вид у нее был отталкивающий. Филип кинул испуганный взгляд на дверь, от души надеясь, что кто-нибудь войдет и положит конец этой сцене.

– Мне очень жалко… – начал он.

– Вы ничем не лучше их всех.