Бремя страстей человеческих

К старым мастерам предъявляли новые требования. То поклонение, которым веками был окружен Рафаэль, теперь вызывало у передовых молодых людей только издевку. Они с легкостью променяли бы все его полотна на портрет Филиппа IV работы Веласкеса, висевший в Национальной галерее.

Вокруг Филипа загорелся горячий спор об искусстве. Напротив него сидел Лоусон, с которым он познакомился за завтраком. Это был худой рыжий юноша с веснушками и ярко-зелеными глазами. Как только Филип уселся за столик, он уставился на него и вдруг произнес:

– Рафаэль был сносным художником только тогда, когда писал чужие картины. Он очень мил, когда пишет за Перуджино или Пинтуриккьо, но в картинах Рафаэля, – произнес он, презрительно пожимая плечами, – он всего-навсего Рафаэль.

Лоусон говорил так воинственно, что Филипа взяла оторопь, однако ему не пришлось возражать: в разговор нетерпеливо вмешался Фланаган.

– А ну его к дьяволу, это ваше искусство! – закричал он. – Давайте лучше наклюкаемся!

– Да вы ведь и вчера наклюкались, Фланаган, – сказал Лоусон.

– Это ничто по сравнению с тем, как я намерен клюкнуть сегодня. Какая глупость: приехать в Париж и думать все время только об искусстве. – Он говорил с резким американским акцентом. – О Господи, как хорошо жить! – Он выпрямился и стукнул кулаком по столу. – Говорю вам: к дьяволу ваше искусство!

– Вы это не только говорите, вы это повторяете с утомительной настойчивостью, – строго сказал ему Клаттон.

За столом сидел еще один американец. Он был одет, как те франты, которых Филип видел днем в Люксембургском саду. У него было красивое лицо

– тонкое, аскетическое, с темными глазами; свое фантастическое одеяние он носил с дерзким видом морского пирата. На голове у него росла целая копна волос, которые падали ему на глаза, и он то и дело театрально откидывал голову назад, чтобы избавиться от назойливой пряди. Он заговорил об «Олимпии» Мане, висевшей тогда в Люксембургском музее.

– Я простоял перед ней сегодня целый час, и вы мне поверьте: картина совсем не так хороша.

Лоусон положил вилку и нож. Его зеленые глаза метали молнии, он задыхался от гнева, но видно было, что он старается сохранить спокойствие.

– Любопытно выслушать мнение дикаря, – сказал он. – Может, вы объясните, чем картина нехороша?

Не успел американец ответить, как кто-то другой закричал с жаром:

– Вы смеете утверждать, будто картина не хороша? Да ведь тело-то как написано!

– Я против этого не спорю. Я считаю, что правая грудь написана отлично.

– К черту правую грудь! – заорал Лоусон. – Вся картина – чудо живописи!

Он стал подробно описывать прелести картины, но за столиком у «Гравье» все разговаривали только для собственного просвещения. Никто друг друга не слушал. Американец сердито прервал Лоусона.