Браслет императрицы

– Выпустить! – Седой мельком взглянул на “моего комиссара” и вышел из комнаты, вышел из моей судьбы.

И вот я иду по Латинскому кварталу, и вокруг меня звучит упоительная французская речь…

Все вокруг так странно, так непривычно. На улице стоят певцы с нотами в руках, поют что-то грустное, трогательное. Вокруг них толпятся зеваки, подпевают, не всегда попадая в мелодию, бросают серебряные монеты. Прямо на тротуарах выставлены кровати, стулья, зеркальные шкафы – так здесь торгуют мебелью. Прохожие как ни в чем не бывало лавируют между креслами и буфетами. Повсюду, прямо на улицах, стоят многочисленные писсуары, на них – рекламные плакаты: шоколад Карл Фацер, какао ван Гуттена. На улице холодно, но парижане не спешат: они не идут по делам, а гуляют. Очень много кафе, и возле каждого, несмотря на холод, выставлены столики, за ними сидят люди, пьют кофе или ликер, кутаясь в пледы. Тут же чадят жаровни, чтобы обогреть смелых посетителей, а по сути – протопить улицу. Вокруг носятся мальчишки-газетчики, отчаянно кричат сорванными голосами: “Ля патри”! “Ля пресс”! “Либерасьон”!"

"– Столица мира! – говорит Серж, мой новый знакомый, в недавнем прошлом – петербургский студент. – С виду – столица мира, а на самом деле – сумасшедший дом!

– Вот в России – и вправду сумасшедший дом! – возражаю я и замолкаю: я знаю, что Серж воевал добровольцем у Деникина, чудом вырвался в Константинополь, так что про нынешнюю Россию знает не меньше моего.

В одном из кафе за столиком сидят мужчина и женщина, едят свинину с бобами. Вдруг отрываются от еды, целуются и как ни в чем не бывало продолжают есть.

– Бог мой, как это некрасиво! Как это безнравственно! – возмущаюсь я, отводя взгляд.

– Вы зря кипятитесь, – возражает Серж. – Это другой народ, другие обычаи, не судите их по нашим законам. Для них поцелуй – это что-то вроде ласкового слова или приветливого взгляда, в нем нет ничего интимного, ничего требующего уединения.

– Но все же к этому трудно привыкнуть!

– Все дело в том, что любой народ считает свои обычаи, свой образ поведения единственно правильным, а все, что от него отличается, с ходу признает безнравственным…»

Надежда оторвалась от записей и зажмурила утомленные глаза – все же трудновато разбирать чужой почерк, да и чернила выцвели.

– Очень уж неторопливо! – проговорила она. – Стоило ли из-за таких путевых заметок прятать тетрадку в тайнике?

Она перевернула несколько страниц и снова начала читать.

«…Поль не молод, даже затрудняюсь сказать, сколько ему лет: сорок? Пятьдесят? Но в нем есть что-то удивительно трогательное, мальчишеское. И как великолепны его картины! Как глубоко он умеет проникать в суть вещей! Кажется, он рисует не дерево, не дом, озаренный лучами закатного солнца, а душу дерева, душу дома.