Реквием в Брансвик-гарденс

Это было видно по выражению на его лице. – Моя жена подтвердит это вам. Я – теолог.

– Разве ваша профессия не связана с пониманием людей? – поинтересовался Томас.

– Нет. Нет, вовсе нет. Даже напротив… это понимание Бога.

– Но какая в нем польза, если вы не умеете понимать также и людей?

Посмотрев на преподобного, полицейский заметил смятение на его лице – не мимолетную неспособность понять слова собседника, а более глубокий мрак разъедающего сомнения в том, что он способен понять даже себя самого. Этого человека мучила пустота неопределенности, страх перед растраченным временем и желанием, перед годами, проведенными на ложной дороге.

И все это нашло свой фокус в Юнити Беллвуд, в ее остром языке и проницательном уме, в ее вопросах, в ее насмешках… И в одном ужасном мгновении ярости перед собственной беспомощностью, вылившемся во вспышку насилия? Что может быть страшнее, чем когда уничтожают саму твою веру в себя? Стало ли его преступление попыткой защиты своей внутренней сути?

Но чем большее представление Питт получал о Рэмси Парментере, тем меньше допускал он возможность того, что этот человек был любовником Юнити. А знает ли он, кто им был? Мэлори или Доминик? Его сын или его протеже?

– Мисс Беллвуд была на третьем месяце беременности, – сообщил Томас.

Священник застыл. Ничто в комнате не шевелилось, не издавало ни звука. Лишь за окном лаяла собака, да чуть шелестел ветер в ветвях находившегося вблизи дерева.

– Очень жаль, – проговорил наконец преподобный. – Чрезвычайно прискорбная подробность.

Подобного ответа Питт совершенно не ожидал. На лице Рэмси читались недоумение и печаль – и только. Никакого смятения и вины.

– Так вы сказали – на третьем месяце? – переспросил Парментер. Теперь, когда он осознал последствия этого факта, на лице его появился страх, и оно еще сильнее побелело. – То есть… вы хотите сказать…

– Это наиболее вероятно, – подтвердил его опасения суперинтендант.

Рэмси склонил голову.

– O боже, – произнес он очень негромко.

Казалось, ему трудно было вздохнуть. Его явно терзала боль, и Питту захотелось чем-то помочь ему – хотя бы физически, если не эмоционально. Однако он был столь же беспомощен, как если бы их обоих разделяла толстая стеклянная стена. Чем дольше Томас знал этого мужчину, тем меньше понимал его – и тем меньше мог без сомнений поверить в его вину в смерти Юнити. Единственным объяснением его виновности могло стать некое безумие, раздвоение личности, позволявшее отделить поступок и вызвавших его людей, от того человека, каким Рэмси был сейчас.