Реквием в Брансвик-гарденс

Солгать ей значило нарушить нечто такое, что невозможно восстановить… нечто невероятно ценное для Шарлотты. Она чуть шевельнулась в кресле.

– В доме находилось трое мужчин, каждый из которых мог оказаться наверху лестницы, когда Юнити упала с нее, – рассказала она неторопливо. – Вторым является Мэлори, сын хозяина дома, собирающийся стать католическим священником…

Гостья не стала обращать внимания на вдруг поднявшиеся брови хозяйки – серебристые и элегантные дуги.

– А третий – это только что возведенный в сан англиканский священник… мой зять, Доминик. Он был женат на моей старшей сестре Саре, убитой на Кейтер-стрит, – закончила миссис Питт.

– Продолжай, моя дорогая…

От взгляда Веспасии невозможно было спрятаться, как невозможно было не ощущать краску, медленно заливавшую щеки Шарлотты.

– Я считала, что люблю его, до тех пор, как познакомилась с Томасом, – проговорила молодая женщина. – Впрочем, нет, не совсем так… Я была безумно влюблена в него. Конечно, я преодолела эту любовь. Я поняла… как мелок и ненадежен Доминик, как легко он поддается собственным желаниям. – Она говорила чересчур быстро и как будто бы не имела сил справиться с собой. – Он был очень красив. А теперь стал еще лучше. Юношеская гладкость и неопытность оставили его лицо. Его черты… очистил… опыт.

Встретив взгляд чистых серебристо-серых глаз леди Камминг-Гульд, Шарлотта заставила себя улыбнуться:

– Теперь я не чувствую к нему ничего, кроме дружбы, – уже достаточно долгое время. Однако я боюсь за него. Понимаете, Юнити была беременна, a я знаю легкомыслие Доминика. Да, он страстно хочет преуспеть в своем новом призвании – я в это верю; это и видно по нему, и слышно из его уст. Однако человек не всегда в силах по собственной воле преодолеть искушение и потребности плоти.

– Понятно. – Голос пожилой дамы сделался очень серьезным. – A как насчет двух остальных… Мэлори и того, о ком ты заговорила сперва? Не могли ли и они поддаться искушению?

– Мэлори… возможно. – Миссис Питт неопределенно пожала плечами. – Но только не преподобный Парментер. Ему никак не меньше шестидесяти!

Веспасия рассмеялась. Не легким и элегантным смешком, но искренне и самозабвенно.

Шарлотта поняла, что краснеет:

– Я хотела… то есть не хотела… – Она осеклась.

Наклонившись вперед, старая родственница похлопала ее по руке:

– Я в точности поняла тебя, моя дорогая. И скажу тебе, что в тридцать три года шестидесятилетнего считаешь дряхлым старцем, но когда тебе самой исполняется шестьдесят, смотришь на вещи совсем по-другому. Как и в семьдесят – и даже в восемьдесят, если повезет.

Румянец еще не оставил щеки ее гостьи.

– Не думаю, чтобы преподобному Парментеру везло в такой мере, – заметила она. – Он высох, как деревяшка.