Босс моего бывшего

Больно, – грозно обещаю и снова взмахиваю своим смешным оружием. – Пусти меня!

– Нет.

Даже головой не качает, просто сообщает свой вердикт – не отпустит и всё тут.

– Нет? – щурюсь, подняв голову, яростно вглядываюсь в его глаза. – Убери руки!

– Нет.

На его лице капли воды, на рубашке рубиновые пятна от соуса, и эта сцена казалась бы забавной, не будь я такой обиженной.

– Это вкусный кролик, – шиплю, сжимая зубы, и мой голос хриплый и зловещий. – Вкусный!

– Не сомневаюсь.

– Ещё бы ты сомневался, – такой соблазн двинуть ложкой ему по лбу, но я удерживаюсь от злобной детской выходки.

Как бы я ни была обижена и даже зла, унижать мужское достоинство не умею.

– Ты даже не попробовал! Не притворился, что тебе хоть немножечко приятны мои старания. Я же три часа его готовила, мог бы хотя бы улыбнуться. У-у-у, ненавижу.

Меня распирает от обиды и, что греха таить, ярости. Толкаюсь, бьюсь в крепкой хватке Поклонского, но с каждым движением во мне всё меньше решимости расцарапать холёную физиономию.

– Прости, – вдруг говорит и на бесстрастном до этого лице мелькает мрачная тень, оседает туманом в чёрных глазах. – Прости меня, слышишь? Я, правда, идиот. Успокойся, Варя. Пожалуйста…

Он так смотрит на меня, что я физически ощущаю его боль. Она таится в глубине его сердца, но сейчас настойчиво прорывается на свободу.

– Ты меня обидел, – заявляю по возможности твёрдо, а выходит жалобно. – Обидел…

– Ты плакала, – замечает, глядя на меня с нежностью и печалью. Эти эмоции только в глазах, а лицо до сих пор бледное и каменное. – Сильно обидел, да? Я не хотел, это случайно вышло. Меня накрыло.

– Мне просто перец в глаза попал, ничего я не плакала, – бурчу. – И вообще! Если ты так не любишь кролика…

– Я люблю кролика. И рагу из него тоже люблю, просто…

– Любишь? – удивляюсь, забыв, что хотела стукнуть его. – У меня от тебя голова кругом. Дима, если любишь, тогда почему… Я хорошо готовлю, дурак ты эдакий, тебя бы не сразил понос после рагу.

Какую-то ещё дичь несу, самой за себя стыдно, но во мне говорит обида.

– Варя…

Он выдыхает моё имя и прижимает к себе. Порывисто, жадно, и жёсткие ладони ложатся на спину, впечатывают в широкую грудь, не давая сделать лишний вдох.

– У каждой семьи есть традиции, – говорит глухо, зарывшись носом в мои волосы. – Рагу из кролика – это наша с Юлей традиция. Я… просто я психанул. Это сложно – строить всё заново, когда прошлое валяется в руинах."

"Дима не отпускает меня, рассказывая и рассказывая о том, что связано с чёртовым рагу. Слова льются из него потоком – ни разу не слышала, чтобы Поклонский так много говорил. Он выдаёт всё: и общую с Юлей бедность, и историю, связанную с рагу, снова вспоминает о погибшем по его вине ребёнке, о вине своей рассказывает.