Бомба за пазухой

Может, потому что монах. Я после гибели мужа иногда хожу в церковь. Вроде и верующей не стала, а как-то выходишь оттуда, и на душе заметно спокойнее становится.

— И что с ним было, от чего он занемог? — спросил Бойко.

— Растяжение у него было. Я ему повязку наложила тугую, покормила. Так и познакомились. Он интересный, рассказывает много всякого. Сидишь с ним, и вроде как чистым воздухом надышалась. Я, конечно, попробовала его в первый же день в город отвести, а он говорит нога болит, мочи нет. Говорит, здесь заживет. Просил только еды приносить и водицы. Ему женщины там из травы ложе соорудили, не на камнях спал. Я его всего пять дней и навещала. Только он просил ходить так, чтобы никто не знал, куда я иду. И никому не рассказывать больше о нем. Говорил, хотел один побыть, о вечном поразмышлять вдали от мирской суеты.

— М-да, странный старик, — сказал Зыков. — А он точно монах? Вы вообще-то монахов видели в своей жизни?

— Видела, — ответила Нина. — И монахов, и священнослужителей. Я одно время часто в нашей церкви с батюшкой общалась. Он помог мне боль душевную перенести. У меня ведь мысли были и с собой покончить, и в монастырь уйти. А он отговорил. Представляете, отговорил в монастырь идти. Говорит, у меня нет повода от мира уходить. Сказал, что я не богу пойду служить, а со своим горем уединяться. А монашество — это совсем другое. Да вы и сами, товарищ старший лейтенант, не просто так его на себе тащили. Почувствовали, что необычный человек, вот и старались, сами не понимая зачем.

Зыков промолчал в ответ, хотя был согласен, что ощущал что-то такое. Сам себе удивлялся. Тащил старика и удивлялся, что он делает, почему так старается. Решил, что любого так потащил бы, а теперь, после слов Нины, засомневался.

Наутро старик пришел в себя, и врач позвонил капитану Бойко, сказал, что можно прийти и задать лишь несколько вопросов. Говорить раненому категорически воспрещалось. Волноваться, шевелиться тем более, учитывая его возраст. Зыков прибежал в госпиталь первым и еще десять минут мерил шагами асфальт у главного входа в ожидании Бойко. По просьбе Алексея Нину тоже прислали в палату к старику, и она уже ждала всех, промокая его сухие губы влажной салфеткой. Пить пока раненому было еще нельзя.

Когда офицеры, накинув на плечи белые халаты, вошли в сопровождении врача в палату, старик сразу посмотрел на Зыкова и еле заметно улыбнулся ему. Алексей уселся на табурет возле кровати и наклонился к старику.

— Вы слышите меня, понимаете? — медленно произнес он.

— Спасибо тебе, сынок, — прошептал старик еле слышно, буквально одними губами. — Господь все видит и воздаст каждому…

— Вы знаете, кто и почему стрелял и хотел убить вас?

— Злые люди, стяжатели.