На перекрестке больших дорог

Катрин с некоторым удивлением смотрела на приближавшегося с гордым видом прелата, бывшего смертельным врагом Жанны д'Арк, который, несомненно, разошелся с Ла Тремуем только по причине осторожности. Она испытывала к нему невольную неприязнь, возможно, вызванную его надменным и расчетливым взглядом. И вдруг ее щеки обдало огнем: в нескольких шагах позади канцлера шел человек в пыльных одеждах и с печатью усталости на лице – Пьер де Брезе. Он еще издалека стал улыбаться ей, и Катрин улыбнулась в ответ. Но у нее не было времени задавать вопросы. Карл VII уже обратился к канцлеру:

– Сеньор канцлер, получили ли вы то, зачем мессир де Брезе ездил в Монсальви?

Вместо ответа архиепископ, не глядя, протянул руку к Пьеру. Молодой человек положил ему на ладонь трубочку грязного, потрепанного пергамента. Рено де Шартр развернул его. Кровь прилила к голове Катрин: этот засаленный, дырявый, наполовину стершийся пергамент был ей знаком. Именно он был пришпилен четырьмя стрелами к еще дымящимся руинам Монсальви. Это был эдикт короля, объявлявший предателем и трусом, проклятым навсегда, Арно де Монсальви… Она видела, как листок слегка подрагивал в руках канцлера. Таким же трепещущим она видела его тогда, ветреным вечером на развалинах Монсальви… И вот декорации сменились. Человек, одетый в красное, вышел вперед в сопровождении двух слуг, несших жаровню с горящими углями. Катрин узнала в нем палача. Глаза ее выражали озадаченность, какая-то неудержимая тревога наполнила грудь. Этот зловещий красный силуэт вызвал у нее воспоминание о недавних ужасах. Однако теперь намеревались казнить не человека: Рено де Шартр шагнул вперед, держа пергамент двумя руками. Его голос зазвучал в тишине зала:

– Мы, Карл VII, по имени и по божьей милости король Франции, приказываем считать навсегда недействительным эдикт, обвинявший в трусости и поражавший в правах высокородного и почтенного сеньора Арно, графа Монсальви, сеньора Шатеньрэ и Оверни, так же как и всех его ближних. Приказываем упомянутый эдикт объявить фальшивым, лживым и вредным и как таковой уничтожить сегодня на наших глазах руками палача как знак позора.

Канцлер вытащил из кармана ножницы, перерезал поблекшую красную ленту, на которой висела большая печать Франции, и передал ее, предварительно поцеловав, королю. Потом вручил пергамент палачу. Тот взял его щипцами и положил в жаровню. Тонкая овечья кожа съежилась, как живая, почернела, превратилась, издавая неприятный запах, в маленький комочек. Когда она окончательно сгорела, Катрин подняла голову и встретила взгляд улыбающегося ей короля.

– Ваше место рядом с нами, Катрин де Монсальви, до тех пор, пока ваш сын не подрастет, чтобы служить нам.