Болото

Ее смущало и тело голое, и этот хриплый вой, в небо темное направленный, от которого кровь стынет, который начинался, вроде бы, как игра, но за минуту распустился во что-то большее, нечеловеческое и страшное.

Она помнила, как искоса посмотрела на Аксинью, и ей в темноте померещилось, что у той черты поплыли, лицо вперед будто вытянулось, как у псоглавой девы из страшной сказки, и зубы даже длиннее стали – длинные желтоватые клыки. Потом Марфа зажмурилась, а когда глаза открыла, морок с нее сошел, и Аксинья снова стала сама собою.

Помнила Марфа, как сначала чувствовала себя дура дурой, воя на луну, как мечтала освободиться от тяжелого безумия подруги – одновременно и сочувствовала ей, и ненавидела. А потом в какой-то момент словно тумблер внутри нее переключили, как будто бы кровь потекла по артериям в другую сторону, и кровь эта была тоже другая – холодная, колючая, с отливом серебра.

Холодок на загривке – как будто бы шерсть невидимая дыбом встает. И темнота развеивается, становится приятной глазу – только что ничего у ног своих было не видать, а теперь каждую травинку различаешь. Помнила хруст позвонков, когда она спину гнула, это было приятно, хоть и больно немного – как будто бы сдираешь болячку старую.

Марфе вдруг захотелось напоследок испытать что-то подобное. Воспитанная в атмосфере беды, она всю жизнь сторонилась чувственных наслаждений. Для ее поколения в телесных удовольствиях был оттенок греха. Объяснить она не смогла бы – почему, что плохого. Но и еды вкусной избегала, и прикосновений ласковых, и даже таких мелочей, как крем для рук или приятное коже одеяло, у нее никогда не было. К старости многим хочется себя понежить, Марфа же наоборот аскетом стала.

И вот, секунду подумав, она стянула через голову платье и в траву его бросила. Ночь была прохладная, но безветренная, и лесной воздух плотно обтянул ее кожу, обнимал как будто.

Марфа посмотрела на свои руки – широкие стали, как лопаты, кожа висит складками, в морщины навсегда загар въелся. С трудом опустилась на четвереньки. Она была в неплохой форме для своего возраста, но все-таки не по годам ей были такие выходки.

Луна лила на нее мертвенный свет. Колено хрустнуло и болезненно заныло – последние годы ее мучил артрит. Марфа выгнула спину – трудно ей было, позвоночки к старости срослись, стан потерял гибкость. Вытянула черепашью морщинистую шею, обратила лицо к луне. Седые волосы по спине раскиданы, руки от напряжения дрожат – тяжело было стоять Марфе на холодной земле посреди леса темного.

Марфа знала точно – сначала все будет искусственно, сначала ты просто делаешь, что до́лжно, но потом что-то внутри тебя, потаенное, никогда не появляющееся на свет, начинает тебе отвечать, и вот уже ты перестаешь быть собою.