Боло!

Конечно, его корпус тридцати метров ширины имел длину чуть меньше ста сорока метров от носовой части, похожей на утес, до самых дальних скоплений противопехотных средств. Это оставляло достаточно массы, чтобы уравновесить даже турели высотой в четыре метра и шестнадцати в поперечнике, а центральная и передняя казались неповрежденными, готовые в любую секунду пустить в ход свое массивное оружие. Другое дело, что разрушенная кормовая башня, да и остальная часть Боло была далеко не цела. За прошедшие годы грунт высоко поднялся по его десятиметровым гусеницам, но он не мог скрыть разрыв в передних колесах правого борта или широкую перекрученную ленту в том месте, где он полностью сошел с задней внутренней гусеницы левого борта. Его левая вспомогательная батарея была сильно повреждена, два из семи двадцатисантиметровых “Хеллборов” представляли собой не более чем обломки, в то время как третий устало висел максимально направленный вниз. Противопехотные установки были разбиты вдребезги, многоствольные рельсотроны и лазерные установки застыли на самых разных высотах и углах наклона, и, хотя отсюда шасси было невидимо, Джексон видел смертельную рану могучей военной машины во время своего первого визита. Дыра была не такой уж широкой, но он и представить себе не мог, с какой яростью удалось пробить дыру в двухметровом дюраллое. И все же выпотрошенный Фенрис мельконианцев застывший перед Боло сделал это, и Джексон снова вздрогнул, глядя на две огромные, некогда разумные машины. Они стояли там, менее чем в километре друг от друга, главные батареи все еще были нацелены друг на друга, словно какой-то отвратительный памятник войне, в которой они погибли.

Он вздохнул и покачал головой. Последняя война была вселенским кошмаром для целого галактического рукава, но для него она была не такой реальной, как, скажем, для его отца, матери или бабушки с дедушкой. Он родился здесь, на Арарате, где следы войны были видны повсюду и прожигали внутренности каждого, кто ее видел, но то насилие осталось в прошлом. Это пугало и отталкивало его, точно так же, как рассказы о том, что случилось с человеческими мирами, наполняли его яростью, и все же, когда он смотрел на медленно разрастающуюся перед ним кровавую бойню и видел массивную мертвую фигуру, стоящую там, где она погибла, служа Человеку, он испытывал странное чувство... сожаление? Благоговение? Ни одно из этих слов не было вполне правильным, но каждое из них было частью этого. Это было так, как если бы он пропустил что-то, что, как он понимал умом, было ужасным, но его благодарность за то, что он избавлен от этого ужаса, была омрачена ощущением, что ему не хватает волнения. Ужаса.