Больно только в первый раз

Взвешено мной, обдумано. Поэтому на эту вспышку я отвечаю вопросом: — Ты считаешь, я этого не понимаю?

Ей это не нравится. Мое упрямство не нравится.

— Я не знаю, что ты понимаешь, а что нет, — вибрирует она. — Он организует твою карьеру. У тебя ведь даже менеджера постоянного нет!

— Я отлично справляюсь без него.

— Ты в этом году половину турниров пропустил! Думаешь, я не знаю? Тебе нужен новый тренер! Ты бы мог за границей выступать!

— Думаешь, мне не предлагали контракты? — спрашиваю я. — Кто сказал, что я этого хочу?

— А чего ты хочешь?!

Подняв на нее глаза, я отвечаю на вопрос: — Прежде всего, принадлежать себе следующие десять лет. И раз уж ты заговорила про этот год, я поделюсь информацией. Я сломал запястье весной, поэтому уменьшил нагрузку по максимуму. Это случилось, потому что я не рассчитал силы. Два года… пахал как черт, и вот результат.

Я пахал… блядь… да ради нее, конечно.

Чтобы обеспечить ее всем, когда время придет. Не слушал тренера, и это мне урок. На всю жизнь, причем.

Динара хмурит брови, потому что понимает, что моя новость — это откровение.

Это секрет. Информация, которой не владеет никто. Никто, кроме моего тренера. И, кроме него, никто не знает, какое в действительности плачевное состояние у моего запястья было. И то, что я озвучил, — просто плевок долбаной информации!

— Я не уверен, что готов вернуться, но, если буду готов, решение приму сам, — заканчиваю я этот разговор. — Сейчас контракты мне не нужны. И предложение твоего отца тоже мне не подходит. У твоего отца время стоит дорого, а я спешить не хочу.

— Именно поэтому он никогда и не предлагал, — выдает она зло. — Потому что ты себе на уме. Это не мои слова. Его.

В четырнадцать я попал в юношескую команду, тренер которой чуть душу из меня не вынул. У меня никого не было, а значит, и защищать было некому. Он хотел побед, заставлял меня пахать до блевотины. И я пахал, пока не понял, что меня жестко выжимают под ноль ради чужих интересов и долго моя карьера на таких нагрузках не протянет. Я с базы спортивной сбежал. Это тоже был урок. И тоже на всю жизнь.

— Пусть так, — говорю я, вставая с дивана. — Я и не навязывался."

"Я касаюсь ее одежды своей — слишком близко Динара стоит. Запах ее чувствую. Почти касаюсь ее тела. Грудью, бедрами. Смотрю в ее лицо, принимая тот факт, что не хочу дотронуться.

Причина гораздо глубже, чем мертвая спячка моего члена.

Я попытался и не смог воспринимать Динару как настоящее, а не как «потерю». Ситуация, как оказалось, приложила меня по башке гораздо сильнее, чем я думал. Разочарование. Именно оно стопорит. Еще то, что Динара меня ни хрена не слышит, и это раздражает.

Возможно, я мог бы попытаться найти с ее отцом компромисс, но мотор для этого подвига в душе у меня так и не включился.

В ее глазах возгорание.