Обещаю, больно не будет (СИ)

Ты увидел те фотки, и сам сделал выводы, я тебя на них не наталкивал.

— Ты просто конченый моральный урод, Аммо! Если я узнаю, что ты насильно её…

— И это ты мне говоришь? Тот, который собирался выдернуть девчонку из семьи, поселить её у себя и трахать в своё удовольствие просто из жалости?

— Когда я говорил про жалость?

— Говорил! Я тебя прямым текстом тогда спросил, что тобой движет, что ты решился вдруг забрать к себе Истомину. И что ты мне ответил? О, давай я освежу тебе память: «пусть дева красная хоть понюхает хорошей жизни». Перевести тебе на русский язык, что это значит? Наиграюсь — и в расход.

— Я любил её.

— Да неужели? Так любил, что тут же побежал тыкать своей волшебной палочкой в Стеф?

— Ну ты прям святой, как тебя послушать. Ничего же ни в кого потыкать не хотел, да?

— Не стану с тобой спорить.

— Я серьёзно, Раф, у тебя конкретные проблемы с психикой. Вот тебе мой бесплатный совет — лечись. Долго и упорно, мать твою!

— Вот и тебе мой бесплатный совет — отрасти уже наконец-то яйца, Басов. Ты что сейчас, что тогда — ссышься сказать своей Истоминой всю правду.

— Зато ты смелый, Аммо. А по факту — ты всего лишь переложил всю ответственность за свои поспешные выводы на меня, выставляя себя святым и непорочным. Нагородил лжи, беспочвенно обвинил человека, а прикрылся сраными оправданиями, где просто решил быть честным, белым и пушистым ни с того, ни с сего, ибо приспичило.

— А какая разница кто там был, Бас? Я или Вася Пупкин, если ты сделал те выводы, какие хотел сделать? Да и всегда найдётся тот добрый самаритянин, который откроет твоей Истоминой глаза на реальное положение дел, и то, что тобой двигало, когда ты к ней подкатывал. Причём, оба раза. И тогда ей будет уже неважно, любишь ты её на самом деле или нет. Мало говорить о чувствах, их нужно ещё и доказывать.

— Ты просто свихнулся на той теме с твоим отцом, Раф!

— Нет, Басов, это ты просто такой же, как и он, потому и не видишь проблемы. А я до сих пор помню, как отец со слезами на глазах клялся мне, Адриане и маме в любви. Но на самом деле любил только себя одного. Ну что, никого не напоминает, Ярик?

— Нет, — покачал я головой, понимая, что неспособен до него достучаться.

— Очень жаль…

— И мне жаль, Аммо. Очень тебя жаль…

— Так ты скажешь ей или нет?

Какой в этом теперь смысл?

— Со своей жизнью разберись, Пикассо. Там бардак. И перестань уже совать нос в чужую.

— Значит, нет. Что ж, я почему-то так и думал…

Секунду молчу. А затем вскипаю!

— Слышь ты, попробуй только сунуться к ней!

— А то что? — хохотнул Аммо и скинул вызов.

Я же лишь словил собственное отражение в зеркале, пытаясь не раскрошить замолчавший телефон в своей руке, и вздрогнул от понимания того, что опять на полной скорости нёсся куда-то не туда.