Ледяное сердце не болит

Миновал Манежную площадь, поднялся к Лубянке и нырнул в Лубянскую улицу, как всегда запруженную машинами. Никакого внимания на него не обратил и «гаец», всегда дежуривший у светофора около бывшего Сорокового гастронома и зданий ФСБ. А аппаратура прекрасно показывала сигнал от маячка на днище авто Ойленбург. Машина по-прежнему стояла без движения – криво, по-женски припаркованная возле турбюро.

Кай не думал о том, что ему придется сейчас совершить. Во всяком случае, эмоционально его предстоящее событие никак не трогало. Не случайно Базальт придумал ему такую кликуху: Кай. Да, он Кай. Человек со льдом вместо сердца. Только лед в его нутре такой породы, что ничто и никто, ни один человек со своими ужимками не в силах его растопить…

«Итак, о чем это я?.. Ах да, о предстоящем убийстве Бахаревой… Какими все-таки разными бывают в человеческом мире убийства!.. Человек может принести другому сородичу смерть как наказание, или как возмездие, или как воздаяние… А может – как избавление… Вот и сейчас конечная точка моего пути – смерть. Но для Бахаревой кончина будет уже (к сожалению) благодеянием, высвобождением… Однако в то же время необходимо, чтобы для отца, Романа Ивановича, ее гибель стала последней каплей в отмщении. Чтобы он больше никогда уже не смог забыть смерть любимой его девочки…»

А Кай неожиданно вспомнил свое самое первое убийство. Оно, первое, и помнилось ярче всех. Оно и было – что там греха таить – самым человечным, самым оправданным. Оно стало результатом поединка двух хищников, в котором он неожиданно победил. Точнее, не так: он перед началом схватки считался овцой, против которой выступал лев, окруженный сворой шакалов. Гибель Кая – если не физическая, то полнейшая моральная – казалась всем предопределенной. Та статья, которую Каю инкриминировали, предполагала, что его опустят – тут же, еще в изоляторе временного содержания. И весь дальнейший срок ему суждено будет мотать безмолвным, всеми презираемым животным: спать под шконкой, вылизывать миски, сидеть у параши… И он предполагал, что сегодня-завтра его возьмут, и был готов к тюрьме, причем не только внутренне…"

"…Кая ввели в камеру. Впервые в жизни. Без очков. Без шнурков. Без пояса. Камера ударила в нос смрадом: пота, мочи, кала, спермы. Он непроизвольно поднес руки ко рту, словно желая в ужасе зажать и рот, и нос, и изо всех сил закашлялся.

Казалось, никто из старожилов камеры сперва не заметил его появления, и это дало ему возможность быстро сориентироваться: кто здесь – бугор, где фраерки, где парашники. Судя по статье УК, по которой его обвиняли, ему было уготовано существовать среди последних.

Один из опущенных, самый грязный, дернулся к нему с вопросом.