Бог Боли

Я пытаюсь говорить успокаивающим тоном, сказать ему, чтобы он сбавил темп, но он меня не слышит.

Он — зверь, у которого единственная цель — сбить меня с ног.

Ночной воздух проникает в мои кости, и я благодарна, что надела толстовку: она не только согревает меня, но и обеспечивает столь необходимую мне анонимность.

— Я не против того, что меня похитили и все такое, но не мог бы ты идти помедленнее? — я пытаюсь шутить. — Невозможно идти в таком темпе.

Он смотрит на меня через плечо, глаза темные, напряжение пульсирует в его теле.

— Заткнись.

Мои слова замирают в горле. Наверное, это значит, что он злится. Нет, возможно, это нечто большее.

Но почему эти разрушительные эмоции направлены на меня? Я же не сделала ничего плохого.

Чтобы не усугубить свое положение, я прикусываю язык и позволяю ему тащить меня Бог знает куда.

Спустя, казалось бы, вечность, мы приходим на пляж. Люди обычно идут туда, где есть песок, чтобы насладиться водой и видом.

Но только не Крейтон.

Он ведет меня к скале, острые части которой похожи на клыки диких животных.

Я изо всех сил пытаюсь освободиться.

— Нет, нет. Я туда не пойду.

Он тянет меня за руку, но я не двигаюсь.

— Я сказала, что не пойду туда. Странные твари живут на этих камнях, поджидая свою следующую жертву. Кто знает, какое животное может наброситься на меня в темноте?

— Единственное животное, о котором тебе стоит беспокоиться, это я.

Мои губы разошлись, и он воспользовался моментом моего недоумения, чтобы потянуть меня за запястье, увлекая за собой на вершину огромной скалы.

Я внимательно наблюдаю за окружающей обстановкой. Вокруг темно, небо затянуто облаками, и только далекий уличный фонарь освещает ночь."

"Волны разбиваются о берег со свирепостью, от которой по моему позвоночнику пробегает дрожь.

Крейтон бросает меня вперед так, что я стою спиной к воде, а он возвышается надо мной.

В темноте он кажется чудовищным, вырезанным из ночи и созданным специально для того, чтобы наказывать.

Он — опасное насилие в красивой маске. Сухая кровь прилипла к линии волос, уголок губы порезан, а синяк украшает скулу.

Я все еще изучаю его, когда он одним движением прижимается ко мне, его голодный взгляд раздевает меня догола, а его интенсивность пульсирует с каждым глотком кислорода.

Моя нога соскальзывает, и я вскрикиваю, хватаясь за его напряженную руку.

— О чем, черт возьми, ты думаешь?

— Это я должен спросить тебя об этом.

— Меня?

Он ничего не говорит, продолжая смотреть на меня, вероятно, прикидывая, как он положит меня к себе на колени и отшлепает.

Я дрожу от этой мысли, но игнорирую пульсацию между ног.

— Если ты не скажешь мне, что, по-твоему, я сделала не так, я не смогу это понять. Как бы мне ни хотелось читать мысли, у меня, к сожалению, нет такой суперспособности.

— Один.