Боярин

Вспорол каганов клинок защиту князя Древлянского, и вошло холодное жало отцу в грудь. Застонал он, меч свой наотмашь пустил, но успел каган руку отдернуть, и лишь воздух отточенное железо рассекло, да кровь из глубокой раны в лицо супостату брызнула.

Выпал меч из ослабевшей руки, в землю вонзился и закачался, словно былинка на ветру.

А потом все словно в тумане.

Последние слова отца:

– Теперь твой черед, сынко, за честь нашу поруганную мстить… долг на тебе… обещай мне гнездо варяжское под корень вывести… слово дай… слово… – и красная пена на мертвых губах.

Растерянный взгляд Святослава…

Струйка крови, стекающая по клинку моего меча…

– Не по Прави это! – Алдан с перебитой рукой по земле катается, а я стяг с ненавистным соколом ногами топчу…

Ратники древлянские из леска прибрежного выскочили, ряды вражьего войска сминать начали.

– Отомстим за смерть князя нашего!

– Бей! – это Зеленя в засаде не усидел да с тысячей своей в правое крыло неприятеля врезался…

Потом был Киев. И холодный осенний дождь. И бревно, подвешенное к покрытой хворостом шестиколесной станине. Оно раскачивалось на тяжелых цепях и медленно ползло к воротам града, а мы все толкали и толкали его на гору, упираясь в скользкую от размокшей глины дорогу.

Мы ждали обстрела, опасливо прятались под хворостяной крышей станины и молили Даждьбога об удаче. Но почему-то в нас никто не стрелял. То ли у нерадивых лучников от дождя отсырели луки, то ли они просто ждали, когда мы подтянем таран поближе.

До Киева оставалось всего несколько шагов, когда крепкие ворота града начали отворяться.

– Вылазка! – завопил Оскол, и Дивлян отвесил ему звонкую затрещину, чтобы зазря не нагонял страх.

– Изготовиться! – велел я ратникам.

Ощетинились копьями.

– А дядька Путята успеет ли на подмогу? – спокойно спросил меня Дивлян.

– Успеет, – отвечаю, а сам все от ворот взгляд отвести не могу.

Медленно створка отходит в сторону. Никак не разглядеть, что там киевляне затевают. Лазутчики говорили, что из служилых в граде лишь гридни остались, холопов сотни полторы да посадские с домочадцами за стенами укрылись. Неужто Претич отважится на нас попереть? Или соврали доглядчики? В засаду заманили? Выскочат сейчас конники, и тогда нам несдобровать. Не подоспеет Путята, так совсем худо будет.

Тяжелы дубовые притворы, не сразу и отворишь. И хочется, чтоб они скорее раскрылись, ведь неизвестность страшнее Пекла, и колется – ну, как Путята и вправду замешкается.

– Может, нам самим ударить? – говорит Оскол и вновь от Дивляна по загривку получает.

– А ведь малец прав, – говорю я и чую, как злость во мне закипает. – Чего это мы отсиживаться будем? Таран катили, чтоб ворота разбить, а они, вон, сами растворяются.