Боярин

– Наверное, благовониями проэдр себя умасливает, чтобы запах пота отбить, – усмехнулся я.

– Лучше бы в бане попарился, – сказала княгиня.

– Ему нельзя, – подал голос Претич.

– Расплавится и потечет.

Рассмеялись мы, но смех наш не больно-то веселым вышел. Хлопнул трижды в ладоши василис Царьградский, трубы призывно загудели, барабан громыхнул, притихли люди на площади. На центральный помост поднялись вельможа разодетый и священник в платне золоченом.

– Во имя Господа нашего, Иисуса Христа… – пропел поп.

И затянул длинный молебен, часто повторяя имя Бога и апостолов его. Люди на площади попадали на колени и усердно молились, старательно стукаясь лбами о пыльную мостовую.

Василис с семьей молились наравне со всеми, а патриарх лишь крестился изредка да на нас поглядывал недовольно.

Наконец священник замолчал, и на его место вельможа встал. Народ с колен поднялся и зашумел одобрительно. А вельможа между тем речь начал. Говорил о том, что всякая власть от Бога, что покушаться на нее грех великий, что император Константин – единственный заступник для всех христиан. И снова Иисусом и именами его учеников, и всеми святыми, и ангелами, и архангелами обильно свою речь сдабривал.

– А ты говоришь, – шепнул Никифор учителю, – что Господа всуе поминать не стоит.

Ничего ему Григорий не ответил, лишь хмыкнул сердито.

– Эй, – окликнула Ольга проэдра, – и долго все это продолжаться будет? Неужто меня Константин позвал только для того, чтоб я посмотрела, как его народ любит? Так я это знаю. Он муж праведный и людям своим словно отец родной. Чего дальше-то?

Оживился толстяк, заулыбался. Обрадовался, видать, что на него внимание обратили.

– Сейчас, – говорит, – самое интересное начнется. Обвинитель уже преступника вызывает.

– Преступника? – сделала вид, что удивилась, Ольга. – А я-то думаю, чего это рядом со священником страхолюды делают? – показала она на заскучавшего детину и его помощников. – И в чем же тот преступник провинился?

– Разве архонтиса не слышала, что обвинитель говорил? – растерялся Василий.

– Ты уж меня прости, будь ласков, – вздохнула княгиня. – О своем я задумалась, вот и пропустила мимо ушей. Да и речь у него была больно мудреная, даже толмач мой, боярин Добрын, не разобрал. Так ведь, Добрыня? – взглянула она на меня.

– Так, княгиня, – с поклоном я ей ответил.

– Вот оно что, – Ольга руками всплеснула. – И кто же этот человек?

– Да вон же… – сказал толстяк и рукой в дальний конец площади указал. – Ведут его.

В этот миг притихли люди. И в тишине, тяжело нависшей над площадью, раздался звон цепей.

Я его не узнал сразу. Оброс бородой, лохматый и грязный, на плечах власяница грубая, руки-ноги в железах тяжелых, а в глазах тусклых пустота.

– Как же так, воин? – прошептал я.