Бог располагает!

— О, ничего особенного! — поспешил вмешаться лорд Драммонд. — Это все вещи, не представляющие для нас никакого интереса, уверяю вас.

— Стало быть, господин Гамба тоже не чужд искусству? — настаивал Самуил, во что бы то ни стало стремясь заставить его разговориться.

Гамба лукаво покосился сначала на Самуила, потом на лорда Драммонда.

— Искусство, ремесло, мания — зовите это, как вам угодно, — сказал он, — хотя, если рассудить с толком, чтобы удержать равновесие на натянутом канате, искусства требуется не меньше, чем когда выводишь рулады. Сам я вообще-то не вижу, почему, собственно, проделывать разные ловкие штуки посредством глотки настолько уж благороднее, чем делать это ногами.

Лорд Драммонд испытывал несказанные мучения.

Самуил же как ни в чем не бывало продолжал расспросы:

— Значит, вы танцор?

— Я канатный плясун! — надменно ответил Гамба. — Впрочем, — прибавил он, — не будем толковать об этом, а то я слишком разболтаюсь, и это может не понравиться лорду Драммонду. Мне ведь стоит только вскочить на трамплин моих милых воспоминаний, а там уж мне удержу не станет, кончится тем, что я вам выложу всю мою историю, да и сестрицыну заодно.

— Говорите! — вскричал Юлиус.

— Что ж, раз это по душе таким умным людям, продолжайте, несносный болтун! — промолвил лорд Драммонд.

— Вы уж мне поверьте, — начал Гамба, — когда я вспоминаю минувшие деньки, жизнь на свежем воздухе, восхищение всех бездельников, что толкутся на городских площадях, сердце прямо так и колотится. Ах, солнце Италии! Ах, толпы на перекрестках! Ах, золотистые лучи на серебристом песочке! Вот то, что достойно называться жизнью. Но если вам любопытно узнать о нашем с сестрицей прошлом, она вам сейчас сама все расскажет и сделает это куда лучше меня. Лишь бы она оторвалась от своей музыки, а то она без ума от нот, если не с той самой поры, когда вошла в разумный возраст, так, по крайности, с той, когда к ней возвратился рассудок.

— Как? Разве он ее покидал? — спросил Самуил.

Кресла задвигались, гости, охваченные любопытством, придвинулись поближе к Гамбе, окружив его. Все, а Юлиус с Самуилом тем более, с жадностью ожидали подробностей из жизни знаменитой певицы.

— О! — воскликнул Гамба, весьма довольный, что своими ловкими и дерзкими намеками он заставил слушателей проглотить наживку. — Теперь-то уже смело можно об этом говорить: моя бедная сестрица долгое время слыла чем-то вроде дурочки. Ее ум все не мог просветлеть или, может, он куда-то спрятался. Она ни на что не обращала внимания, без конца о чем-то грезила, и все ей было безразлично; она как бы без остатка ушла в себя. И то сказать, наш папаша так с ней обращался, что при этаком обхождении ей и мудрено было бы особенно развиваться.