Бог Ярости

Я никогда не видел Николая таким злым, как в тот момент, когда он ударил меня по лицу, а затем повалил на пол.

Он смотрел на меня так, словно я был вредителем, которого он хотел раздавить своим ботинком. Переход от флирта, лизания кожи к откровенному насилию заставил меня вздрогнуть.

Потом я понял, что, возможно, он подумал, будто я сказал, что он отвратителен из-за того, что гей.

На самом деле я имел в виду не это.

Для меня никогда не имело значения, натурал человек, гей или кто-то еще. Черт, дедушки Илая, Крея и Реми — самые старые геи, которых я знаю, и я всегда находил их препирательства с дедушкой Джонатаном забавными.

Я ничего не имею против геев. Но правда остается правдой: я натурал. Я могу быть только натуралом.

Я сказал, что Николай отвратителен, потому что он продолжал прикасаться ко мне, когда я неоднократно просил его не делать этого.

Потому что я чувствовал себя странно, как в огне, и совершенно не в своей тарелке.

А еще потому, что он без труда смог вырвать из моих рук контроль и разорвать его в клочья, как будто его и не было.

В этот раз он явно понял намек, так что… нет худа без добра, я думаю.

Я пристально смотрю на экран, затем выключаю его, бросаю телефон в карман и беру палитру и кисть, а затем делаю еще несколько мазков красным. Я даже не люблю красный. Я поклонник холодных цветов, синего и зеленого.

Но сейчас я не могу удержаться от мазков желтого с красным, рождая оранжевый. Горячий, огненный.

Дикий.

Такой чертовски дикий и все то, чем я не являюсь.

Искусство всегда было моим проклятием и спасением. Я понятия не имею, кем бы, черт возьми, я был без набросков и мазков на чистом холсте, но в то же время то, до какой степени это может дойти, пугает меня до чертиков.

Когда мне было два года, я рисовал маленькие звездочки везде, куда мог дотянуться. На полу, на стенах маминой косметикой. На лбу, груди и спине Лэндона, пока мы хихикали и прятались от родителей.

Потом эти звезды превратились в эскизы нашей семьи, маленьких собак и милейших кошек. Теперь мой художественный стиль остановился на пейзажах. Цветы. Деревья. Моря. Сады.

Фауна.

Это далеко не пейзаж, — шепчет мой мозг, выходя из себя, но я не могу остановиться.

Если я остановлюсь, у меня не останется другого способа справиться с ситуацией. Придется прибегнуть к очистке вен от этих чернил.

Опять.

Ты уверен, что видеть конечный результат этого безопаснее, чем очищение?

Моя рука зависает в воздухе.

Дверь открывается, и я вздрагиваю, сердце колотится в груди.

Черт. Я забыл запереть дверь.

Входит Лэн, совершенно невозмутимый, комфортно чувствующий себя в своей шкуре. Несмотря на то, что он ублюдок, в котором нет ни одной человечной косточки, меня охватывает отстраненное чувство комфорта, когда мы оказываемся в одной комнате.