Бог Ярости

Я сглатываю, и сердце бахается в лужу от собственных унизительных чувств, в которых я не так давно признался родителям.

Я хотел спросить о Лэне, но не решался. Какая-то часть меня испытывает облегчение от того, что он пришел. Та часть, которая держалась за то, что ему не все равно, хотя все говорили, что это не так.

Его лицо выглядит самым расстроенным из всех, что я когда-либо видел. Лэн не умеет проявлять эмоции. Совсем. Я думал, что единственным исключением была Мия, но, глядя на его измученный взгляд и линии облегчения вокруг глаз, я думаю, что, возможно, ошибался.

— Ты в порядке? — спрашивает он, останавливаясь рядом со мной. Его голос не узнать. Слишком осторожный. Слишком сдержанный. Определенно не соответствует тому Лэну, которого я знал всю свою жизнь.

Я киваю.

— Глин, выйди, — говорит он.

— Нет, — ее взгляд встревожен, когда она смотрит на меня.

— Все в порядке, — говорю я с улыбкой. — Иди.

Она бросает на меня неуверенный взгляд, затем обнимает и сужает глаза на нашего брата.

— Тебе лучше быть осторожным в словах, Лэн.

Он ничего не отвечает и даже не смотрит на нее. Его пристальное внимание не отрывается от меня до тех пор, пока за ней не закрывается дверь, а его рука то сжимается, то разжимается в кулак.

— Ты собираешься ударить меня за то, что я посмел обидеть твоего однояйцевого близнеца? — я пытаюсь пошутить, чтобы снять напряжение.

Но это лишь заставляет вену на его шее пульсировать, едва не вырываясь через кожу.

— Я готов убить за тебя, я застрелюсь, если так тебе станет легче дышать без моей тени, но я никогда… никогда не причиню тебе вреда, Брэн.

Мои губы приоткрываются, я смотрю на его напряженное выражение лица и понимаю, что он имеет в виду каждое слово.

— Я пошутил, — выдыхаю я."

"— Не шути с таким дерьмом. Твоя жизнь — это не гребаная шутка. Блять! — его грудь тяжело вздымается и опускается, и я всерьез боюсь, что у него лопнет вена или случится инсульт.

Я сажусь на кровати, рана на шее почему-то горит и чешется.

— Лэн…

— Мне жаль.

Эти слова едва не разорвали меня на части. Совсем другое дело — слышать такое от мамы, папы или даже Глин, но это Лэн. Он никогда, никогда не извиняется. Даже когда чуть не потерял Мию навсегда.

Я думал, что уже спустился с эмоционального пика, но эмоции снова вырываются на поверхность, пока моя грудь не начинает вздыматься.

Наше тяжелое дыхание эхом отдается в проклятой больничной палате, где я был свидетелем своего самого ужасного состояния.

— За что ты извиняешься?

— За то, что не пошел за тобой в ту ночь. Подумал, что это из-за слухов, и оставил все как есть. Прости за то, что позволил тебе возненавидеть меня, ничего с этим не сделав.

— Я никогда не ненавидел тебя, Лэн. Я ненавидел себя, да, но тебя — никогда, — я издаю издевательский смешок.