Бог Ярости

Я хочу безумия, давления, войны. Я хочу, чтобы весь он был во мне. Чтобы он истекал кровью внутри меня. Разрывался на части ради меня.

— Никогда больше так не делай, — он прижимается к моим губам, его пальцы тянут меня за волосы до боли. — Не смей уходить от меня или игнорировать. Мне плевать, под кайфом ты или в убийственном настроении. Мне плевать, если ты причинишь мне боль. Ты приходишь ко мне не тогда, когда тебе хорошо, а в любое время. Я, блять, все разъяснил?

Я облизываю его нижнюю губу, а потом прикусываю.

— Ты тоже не прячься от меня. Я хочу тебя в чистом виде. Я, блять, все разъяснил?

Его горячее дыхание вырывается около моего рта резкими порывами.

— А если тебе не понравится то, что ты увидишь?

— Не уверен, что ты это заметил, но мне нравится в тебе все — твои наклонности к контролю и ворчливость в том числе.

Я собираюсь закрепить это еще одним поцелуем, когда слышу шум позади себя.

Хотя обычно я не останавливаюсь, когда присутствуют зрители, это не просто кто-то. Это мой Брэн.

Мне требуется нечеловеческое усилие, чтобы отпустить его и отойти.

Брэн смотрит на меня с нескрываемым разочарованием, вынужденный отпустить. Я быстро вытираю ему рот рукавом куртки, но, боюсь, ничто не может скрыть его распухшие губы.

Или мои.

Господи.

Я думаю о том, как лучше поступить, но уже слишком поздно.

Глаза Брэна увеличиваются в размерах, когда в воздухе раздается мужской голос.

— Доброе утро, принцесса.

— Скорее ночь, — говорит женский голос, а затем зевает.

Я поворачиваюсь так, чтобы оказаться рядом с Брэном, и наблюдаю, как его более взрослая версия со светлыми волосами обхватывает за талию невысокую женщину, жутко похожую на Глин.

Он улыбается ей, пока они идут на кухню.

— Сынок, ты не спишь…

Его голос прерывается, когда он поднимает голову и замечает меня, стоящего рядом с его сыном.

Когда я летел первым рейсом из Штатов, я почти не спал. Единственной моей мыслью было вернуть Брэна, так что не ждите, что мне хватило бы прозорливости понять, что я действительно увижу его родителей.

И, судя по ожесточившимся чертам его отца, я бы сказал, что все идет не очень хорошо.

Мне в голову приходит идея, и я чертовски горжусь тем, как быстро соображаю.

— Привет, доброе утро, — говорю я со своей самой приветливой улыбкой, которую показываю только родителям. — Я университетский друг Брэна.

Его мама улыбается.

— А ты, случайно, не Николай?

Я украдкой бросаю взгляд на Брэна. Он упоминал обо мне?

Господи Иисусе. Неужели я должен быть так счастлив, что он произнес мое имя в присутствии своих родителей?

И почему он не психует, как всегда, когда мы оказываемся в одном и том же общественном месте?

Если уж на то пошло, то выражение его лица спокойное.

Меня это начинает пугать до усрачки.