Бог Ярости

"

"Даже если сгорю вместе с ним.

Ради него.

В нем.

Я бы с радостью сгорел, если бы он только попросил меня об этом.

Глава 27

Брэндон

— Это даже не имеет смысла.

Я киваю, хотя не имею ни малейшего понятия, о чем говорят Сесили и Глин. Я согласился встретиться с ними за послеобеденным чаем по привычке и почти сразу же пожалел об этом решении.

У меня в голове полный бардак, и я едва справляюсь. Я не могу найти в себе силы, чтобы надеть привычный образ, не говоря уже о том, чтобы как следует подделать свою улыбку.

— Ты так не думаешь, Брэн?

Я поднимаю голову от чашки с чаем и смотрю на Сеси.

— Хм?

— О том, что Ава замышляет что-то недоброе. В последнее время она создает все больше проблем и постоянно ходит на все эти драки.

— Ты же знаешь, какая она, — говорю я, проводя пальцем по ободку своей чашки. — Просто дай ей свободу, и она придет в себя.

Кроме того, судя по тому, что я наблюдал на днях, когда она «притворилась», что пришла ко мне, я прекрасно понимаю, что происходит между ней и моим неуправляемым старшим кузеном. На самом деле сейчас все, кроме нее, знают, в чем дело. Ее неспособность подчиниться реальности или хотя бы признать ее, возможно, и есть причина того, что она выходит из-под контроля. Я пытался дать ей совет, но она слишком вспыльчива, чтобы слушать, и предпочитает участвовать в заговорах Лэна, направленных против Илая.

Цель моего брата — подзадорить Илая и повеселиться, но она сама роет себе могилу. Намеренно или нет, я не знаю.

— Я все же волнуюсь, — хмуро говорит Сесили.

— Я тоже, — Глин набивает рот макарунами, и у меня в груди все скручивается в узел.

Я не могу не вспомнить монстра-сладкоежку, который всегда ворует их из любой коробки с пирожными, которые я приношу.

Правда, в последнее время он к ним не притрагивался.

У меня болит сердце, и я прочищаю горло, но это не помогает облегчить комок, застрявший в нем.

Прошла неделя с того дня, когда у меня случился срыв и я чуть не развалился на куски. Но я цел, потому что Николай держал меня.

И очень долго.

Пока мои колени не онемели, и я не стал вялым. Пока порез не перестал гореть, чесаться и сводить меня с ума.

Потом он заставил меня опереться на него и вынес из ванны, потому что я не мог стоять на ногах. Я был жалким месивом, тенью человека, и это именно то, что я, черт возьми, боялся, что он увидит.

Я ожидал отвращения или, что еще хуже, жалости, но на его лице их не было.

Он выглядел предельно сосредоточенным, когда вытирал меня насухо, помогал одеться, а потом позволил мне уснуть, пока я сжимал его в объятиях.

Мысль о том, что он может уйти, вызвала такую глубокую панику, что у меня началась гипервентиляция16. Думаю, я причинял ему боль тем, как сильно прижимался к нему, но он, похоже, не возражал.