Бог Боли

Почему ты не ответила ни на один мой звонок или сообщение?

Моя грудь наполняется плотским желанием, которому даже я не могу дать название, и мне приходится прочистить горло, чтобы говорить.

— Знаешь, после пожара произошло некое безумие, и Джереми как бы конфисковал мою свободу.

— Он не конфисковал твой телефон, по которому ты прекрасно общалась со всеми, кроме меня.

Черт.

Учитывая его характер, я была уверена, что он не станет заострять внимание на этой детали, поэтому не думала об этом.

Очевидно, зря.

Его пальцы впиваются в мягкую плоть моих запястий, а насыщенный тембр его голоса становится еще ниже.

— Ответь мне.

— Неприятно, когда тебя игнорируют, не так ли? — я отклоняюсь, хватаясь за свое самообладание окровавленными пальцами.

— Не издевайся надо мной.

— Что? Я не знала, что только у тебя есть привилегии на игнорирование. Я решила попробовать и посмотреть, каково это, и могу с уверенностью сказать, что твоя реакция отстойная. Может, продолжу, если будет настроение. И еще, ты можешь говорить, не прикасаясь ко мне?

Он прижимает меня крепче, не только игнорируя мою последнюю просьбу, но и делая прямо противоположное. Меня атакует его потустороннее присутствие, поразительное тепло и притягательный запах, и я пытаюсь не поддаваться его влиянию.

Шансы на успех? Отрицательные.

— Во что ты сейчас играешь, little purple?

Мое сердце и разум воюют в поисках подходящей реакции на его слова. Какая-то часть меня хочет выйти из этого фарса, избавить всех от проблем и зарыться в своем пузыре.

Но другая часть, та, что дрогнула от прозвища «little purple», вцепилась в меня когтями, требуя освобождения.

— Ты можешь убрать «little» перед «purple»?

— Ты маленькая. — Его пальцы сгибаются на моей коже, и воздух дрожит от его напористости.

— Мне скоро исполнится восемнадцать, ты же знаешь.

— Дело не в твоем возрасте.

— Тогда... в чем же дело?

Его глаза меняются, становятся горячими, когда он проводит ими по моему лицу и вздымающейся груди."

"— Ты такая маленькая и хрупкая, поэтому мне всегда хочется укусить, оставить синяки, пометить и выбить дерьмо из твоей маленькой киски, пока ты плачешь, потому что больше не можешь этого вынести.

Сейчас я должна была бы испытывать много чего, в том числе ужас, страх, жуть, но стоять здесь такой бесстыдно горячей и неловко мокрой — это точно не одно из них.

Черт бы побрал его и его удивительно грязный рот. Как будто я узнаю совсем другого Крейтона.

— Я спрашиваю тебя в последний раз. Во что ты играешь, Анника?

— Никаких игр, — пробормотала я. — Я просто подумала о твоих предупреждениях и решила отнестись к ним серьезно. Я больше не буду тебя беспокоить. Клянусь могилой Чайковского, перекрещусь и надеюсь умереть.

Выражение его лица остается прежним, если не считать легкого тика в челюсти.