Бог Боли

— Вы могли сделать любое количество вещей вместо того, чтобы стрелять, например, физически остановить его или попросить Лэндона и Ремингтона, которые оба присутствовали, усмирить его, но вы выбрали лишить его жизни. Вы выбрали самый простой и кровавый вариант.

— Нет... — мои губы дрожат, а влага застилает глаза. — У меня не было времени. Джереми мог умереть.

— И что же такого важного в вашем брате? Неужели его жизнь имеет большую ценность, чем жизнь моего сына?

— Я этого не говорила...

— Вы явно так думали, когда нажимали на курок. — Его голос становится пустым, настолько безэмоциональным, что я вздрагиваю. — Разве недостаточно того, что ваши родители травмировали его в детстве? Вы собираетесь продолжить их дело и положить конец жизни, за которую он так упорно боролся?

— Пожалуйста... остановитесь... — я задыхаюсь. — Пожалуйста...

— Почему я должен? Чтобы вас стало легче от того, что вы сделали? Чтобы вы избавились от чувства вины и жили так, как будто моего сына никогда не существовало?

Я делаю длинный вдох и растягиваю губы в горькой улыбке.

— Я никогда не смогу почувствовать себя лучше из-за всего этого или забыть Крейтона. Вы можете не поверить, но та пуля убила и часть меня. Часть, которая думала, что Крейтон предназначен для меня и что нам суждено быть вместе. Я с трудом поняла, что это не так, и с тех пор не могу жить с этим.

Он сужает глаза, внимательно наблюдая за мной, словно сдирает с меня кожу и проверяет, что скрывается под ней.

Определяет, правда ли то, что я говорю, или просто мешанина из полуправды и хорошо продуманной лжи.

Когда он говорит, тембр его голоса становится жутко спокойным, обманчивым, преследующим.

— Знай, Анника. Если мой сын умрет, я буду преследовать до смерти тебя и твою семью.

По моему позвоночнику пробегает холодок, но это не из-за его слов.

Это из-за тени, которая появляется позади Эйдена и приставляет пистолет к его затылку.

— Отойди на хрен от моей дочери, пока я не размазал твои мозги по полу."

"Поза и выражение лица Эйдена остаются неизменными, его абсолютно не беспокоит угроза, которую не так уж и незаметно представляет папа.

Как будто этого недостаточно, он поворачивается, позволяя папе приставить пистолет к его лбу.

— Давай, стреляй. Это единственный шанс, который у тебя есть, чтобы достать меня в таком положении. Используй его.

Черт.

Дерьмо.

Он сумасшедший? Как он может так провоцировать моего отца, когда тот держит пистолет буквально у его головы?

Он должен знать, какой папа человек. Он должен был слышать об этом, если он уже знает о его причастности к жизни Крейтона, так почему, черт возьми он не отступил, как поступил бы любой здравомыслящий человек?

Неужели он настолько бесстрашен?

Потому что я не сомневаюсь, что папа нажмет на курок и выполнит свое обещание.