Близкие люди

Нет утренней любви к жизни и всему окружающему. Нет безудержного ощущения счастья.

И матери нет. И отца.

Они любили его. Кроме них, никто так и не успел полюбить его таким, каким он был… когда-то.

Ничего не осталось от той жизни. В новой были только тяжкие похмелья, мрачные стены убогой щелястой избы, муха, проворно перебиравшаяся по краю липкого стакана, бородавчатая жаба вместо желудка и ненависть к себе.

Лучше бы сдохнуть.

И еще та, вчерашняя. Ох как она говорила с ним, чувствуя свою власть!.. Ох как подбиралась к нему, дьяволица в черных одеждах!..

Как спастись?!

Он снова открыл глаза, зная, что забытье не вернется и ждать его спасительного прихода бессмысленно.

И та жизнь, в которой было так светло и безопасно, и где так вкусно пахло по утрам, и где все любили друг друга, тоже никогда не вернется."

"Надо вставать. Эта мысль вызвала как бы пошевеливание и подрагивание холодной тошнотной жабы, в которую превратился его желудок. Надо вставать и выполнять то, что ему приказала дьяволица. Спрятаться негде. Нет отцовской спины, за которую всегда можно было забежать… Он кулаком вытер глаза и стал медленно приподниматься на сбитом на сторону голом матрасе.

Как это получилось, что он стал жить, как скотина?.. Нет, гораздо хуже любой скотины. У скотины есть теплый угол, который время от времени чистит заботливая хозяйка, и охапка сена, а у него и того нет.

Держась рукой за стену, он посидел немножко, тяжело и неровно дыша. Кажется, вчера он обещал Валентине Петровне, заведующей фермой, что сегодня с утра проверит автопоилку.

Или это он должен был сделать вчера?.. Впрочем, Петровна — душевная баба, понимающая и вообще… И до коров ей никакого дела нет — хоть работает поилка, хоть не работает, зря приставать не станет. Зато поет как! Душевная, короче.

Очень осторожно он встал и, с преувеличенной аккуратностью ставя грязные босые ноги, кое-как выбрался на крыльцо.

День начинался теплый и длинный, почти летний — странный в этом году апрель! На верхней ступеньке стояло ведро чистой и холодной воды, и солнце вовсю плескалось в ней, кувыркалось, выныривало, било в глаза! Он вдруг почувствовал, какой у него сухой и шершавый внутри рот. Стараясь не упасть, он опустился перед ведром на колени, как перед киотом, взялся двумя руками за края и стал пить.

Пил он долго, заставляя себя не спешить и боясь, что воды не хватит. Напившись, он взялся за сердце и неловко устроился рядом с ведром на верхней ступеньке крыльца — одной плашки не хватало, а остальные были так источены жучком, что из них сыпалась труха. Он посидел так некоторое время, рассматривая пальцы на ногах и ни о чем не думая. Он только радовался, что смог встать и что гнусная жаба внутри его пока ведет себя смирно.