Близкие люди

В замутненное сознание откуда-то вползла мысль, что его тело, тяжелое, разгоряченное, большое, может только отталкивать, но вновь испугаться он не успел. Ингеборга пришла в восторг. Она гладила его, целовала влажную кожу, она даже укусила его, оставив маленькие красные отметины! Сквозь искореженное и обожженное взрывом в голове пространство он посмотрел на следы ее зубов.

Но всего этого было мало, мало… Он вдруг заспешил так, что остатки света померкли в глазах.

Одежда куда-то пропала, как будто сама по себе, и он наконец взял в ладонь ее щиколотку, оказавшуюся намного — намного! — лучше, чем во всех его эротических снах про нее.

Он гладил эту совершенную щиколотку и дышал на нее, как будто отогревая, хотя ее кожа была горячей. Она вся, с головы до ног, была горячей, как будто внутри у нее горел костер.

Почему-то ему было очень неудобно, и на миг он удивился, поняв, что его локти упираются в паркет, а Ингеборга лежит спиной на куче каких-то тряпок. Но какое это имело значение, когда он был с ней, в ней, вокруг нее, и знал, что этому не будет конца, что сейчас, вот-вот, он поймет что-то, чего никогда не мог понять, станет совсем другим — цельным, единым, всесильным, как боги, и прошлое уже не властно над ним, и ничто не властно, осталось только это, огромное, могучее, жаркое, одно на двоих — только сейчас, только здесь и только с ней.

* * *

— Паша, — сказал рядом с ним преступный, хриплый, неприличный голос, — Паш, если можешь встать, дай мне попить, а то я сейчас умру.

Павел Степанов поднял с паркета тяжелую горящую голову. На светлом дереве осталось влажное пятно от его лба. Он некоторое время бессмысленно таращился на пятно, а потом перевел взгляд на девушку, которую он всем весом прижимал к холодному полу.

— Господи Иисусе! — пробормотал он, не в силах придумать ничего более осмысленного. — Господи Иисусе!..

Она хрипло засмеялась и цапнула его за ухо.

— У тебя интересное выражение лица, — сообщила она ему, — просто прелесть. Паш, мне тяжело и очень хочется пить.

С сожалением, как будто ему неожиданно пришлось отдать чужому человеку что-то важное и личное, он перекатился на бок, но Ингеборгу не выпустил. Его собственная тяжеленная ручища поперек ее живота показалась ему самым прекрасным зрелищем в мире.

— Я не могу встать, — сказал он, не сводя глаз с ее живота, — и тебя не пущу.

Она повернула голову, так что ее нос оказался у него в подмышке, и длинно выдохнула.

— Ну и ладно, — согласилась она. — Моя смерть от обезвоживания будет на твоей совести.

Он засмеялся. Он был так счастлив, что не знал, как ему с этим счастьем быть. Он не умел с ним обращаться. Он был к нему совсем не готов.

Как правило, когда все заканчивалось, он чувствовал только стыд. Стыд и собственную слоновью неуклюжесть.