Ближе, бандерлоги!

В адмиралы хотел пролезть… Будут тебе нары вместо адмирала… — лицо у него приняло почти нормальный цвет, он продолжал почти обычным голосом, все так же издевательски-зловеще: — Сядешь, точно тебе говорю… — оглядел всех троих. — В общем, считайте, что вы пока что выведены за штат. Ясно?

— Будет письменный приказ, станет ясно, — сказал Лаврик, глядя куда-то мимо Панкратова.

— Будет, — пообещал Панкратов зло. — И приказ тебе будет, и нары, и какава с чаем… Готовься. Эх, Кирилл, Кирилл… — печально покачал он головой.

Хотел сказать что-то еще, но махнул рукой, повернулся и вышел, довольно шумно стукнув дверью.

— Кимович, что ты, как дите малое… — досадливо поморщился Лихобаб. — Стоило связываться с этим… Помолчал бы… Ты не нервничай, все образуется…

— А я и не нервничаю, — бледно усмехнулся Лаврик. — Я спокоен. Я совершенно спокоен. И пальцы не дрожат, видишь? — он продемонстрировал растопыренные пятерни (в самом деле, никакой дрожи в пальцах). — Много для него чести — чтобы пальцы у меня дрожали, не дождется…

Взяв свой стакан и неторопливо выцедив до донышка, он потянулся к гитаре и ударил по струнам с тем же бледным, отчаянным лицом:

Ни горя, ни досады, и счастья мне не надо,Я — вот он весь.Да дело и не в этом — идем, по всем приметам,в последний рейс…"

"Две последних строчки он пропел так, что у Мазура отчего-то мурашки поползли по спине. Отложив гитару, Лаврик встал, улыбнулся почти беззаботно:

— Ладно, все в порядке, мужики…

И вышел быстрой, энергичной, деловой походкой. Какое-то время Мазур с Лихобабом сочувственно переглядывались, вдруг Лихобаб сорвался с кресла и почти крикнул:

— Что стоишь, живо!

И первым кинулся к двери. Тут только до Мазура дошло, и он метнулся следом.

От их двери до конца коридора, где выходило на плац высокое окно с полукруглым верхом — обычное окно построенной в пятидесятые казармы — было метров десять. У подоконника спиной к ним застыл Лаврик, безукоризненно прямой, как натянутая струна, — и медленно-медленно поднимал к виску «стечкин»…

Мазур метнулся, но Лихобаб опередил, ударом ноги выбил тяжелый пистолет, поймал его в воздухе и ловко поставил на предохранитель, сунул в карман. Развернул Лаврика лицом к себе, крепко встряхнул, зажав тельняшку в кулаке, злым, свистящим шепотом выговорил:

— Ты что это? Гимназистку тут лепишь? — и снова выпустил очередь ядреной боцманской матерщины.

— Лаврик, — сказал Мазур, — ты что, в самом деле…

Лаврик медленно протянул:

— Не хочу я идти клиентом в собственную систему…

Глаза у него по-прежнему были пустые, отрешенные.

— Да пошел ты! — взревел Лихобаб, разжал вцепившиеся в тельняшку пальцы и залепил Лаврику две оглушительных пощечины, справа, слева.