Ближе, бандерлоги!

В холле на подставке наподобие тех, что имеются в воинских частях, установлен триколор на лакированном древке и висит большой цветной фотопортрет президента непризнанной республики. За одной из дверей, когда они вошли, стрекотала пишущая машинка, из двери появился, поздоровавшись с Беатрис коротким кивком, и ушел на второй этаж молодой человек интеллигентного вида, в очках, без пиджака, с ворохом каких-то бумаг в руке. На втором этаже одна из дверей оказалась приоткрытой, и Мазур увидел за ней небольшой зал для заседаний — с дюжину мягких стульев вокруг овального стола темного дерева с несколькими идеально чистыми хрустальными пепельницами. Да, похоже, не просто хаза, а, если можно так выразиться, учреждение…

Даже небольшая, человек на десять, столовая имелась — где они и поужинали (подавала та же смазливая горняшка). Еще до того Беатрис показала Мазуру его комнату — небольшую, но уютную. Где он и оставил куртку с фотоаппаратом. А потом показала дверь своей комнаты в противоположном конце этажа и дразнящим шепотом сообщила на ухо: здесь она его и будет ждать где-нибудь в полночь, когда большая часть здесь присутствующих разъедется по домам, — и чтобы шел на цыпочках, без малейшего шума, потому что здесь как-никак один из офисов Фронта.

Мазура так и подмывало спросить: «Что это ты меня притащила не куда-нибудь, а в офис?», но он, разумеется, благоразумно промолчал. И ровнехонько в полночь, ступая на цыпочках в одних носках (ковровая дорожка была идеально чистой), явился — словно классическое привидение или какой-нибудь грешный дух, которым, как известно, положено являться именно в полночь.

Ночь, как и следовало ожидать, выдалась бурная — правда, часика три Мазуру все же удалось поспать. Но в восьмом часу утра Беатрис его безжалостно растолкала и велела перебазироваться в свой номер — в восемь, сообщила она, начнут съезжаться здешние работнички, и следует соблюсти максимум приличий.

— Можешь подремать у себя, — сказала она потом, позевывая (но выглядела все же довольно свежо — и крайне сексапильно в куцем шелковом халатике на голое тело). — В девять горничная принесет завтрак. Только баром не особенно увлекайся, после девяти приедет Питер, и, думаю, понадобится работать…

«Ну да, подумал Мазур. Все в том же стиле — о предстоящей работе сообщают в последний момент, телефона у меня в комнате нет, так что, если даже захочешь, никого не предупредишь. Осторожничают по-прежнему… Ну и пес с ними».

Он и в самом деле немного подремал — улегшись одетым поверх покрывала — проснувшись, когда до девяти оставалось лишь несколько минут (давно научился отмерять себе продолжительность сна). Ровно в девять, как и говорилось, в дверь деликатненько постучали, и появилась горничная с подносом.