Бизнес-план счастья

Она покосилась на Молчанского — откроет или нет? Тот тяжело вздохнул, но все-таки двинулся в сторону домофона, шаркая тапками, как старик. Полотенце било его по ногам, и Вера вдруг испугалась, что оно сейчас упадет.

— О-хо-хо, грехи мои тяжкие, — простонал вдруг шеф. — Ее-то каким ветром сюда принесло?

— Светлана приехала? — с легким испугом спросила Вера. Картина полуголого Молчанского и рядом ее самой, одетой в банный халат, могла распалить и без того ревнивое воображение супруги шефа. Доказывай потом, что ты не верблюд!

— Нет, не Светлана. — Начальник болезненно скривился. — Как раз наоборот. — И, видя непонимание на Верином лице, пояснил с очередным вздохом: — Котя.

Котя, точнее, конечно, Катя была той самой молодой, длинноногой, пышногрудой и абсолютно безмозглой любовницей, которая путала эссенцию с квинтэссенцией. Звонок в домофон раздался снова, и Молчанский наконец сообразил нажать кнопку, отпирающую ворота, и, все так же шаркая ногами, побрел к двери.

— Вот на хрена было все запирать? — раздраженно спросил он. — Ты же знаешь, что я терпеть не могу запертые пространства.

— У вас вчера кто-то машину взорвал, если вы забыли, — напомнила Вера. — Не знаю, как вам, а мне было как-то спокойнее спать в запертом доме.

— Семи смертям не бывать, а одной не миновать, — туманно заметил Молчанский и распахнул дверь. В круглую прихожую ворвалась Катерина, неся с собой запах осеннего утра, тумана, свежести, перемешанный с ароматом духов, легких, ненавязчивых, очень утренних, таких, какими и полагается быть дорогим духам в семь часов утра.

— Привет, Пусечка. — Катя вытянула накрашенные губки для поцелуя, но щеки любовника не коснулась — берегла помаду. — Совсем ты одичал, сам не звонишь, трубку не берешь, сидишь тут на даче, как сыч. Уже голенький? Это хорошо. Сознавайся, ты меня ждал?

Она протянула длинные ловкие пальчики с ярким маникюром к узлу на полотенце, попыталась развязать, Молчанский сделал шаг в сторону, Катя подняла глаза и тут увидела стоящую в глубине кухни Веру. Глаза ее запылали.

— Вот оно что, оказывается! — В ее воркующем до этого голосе теперь был металл. — Я-то, дура, понять не могу, куда ты подевался, а ты тут, на даче, с бабами развлекаешься! Мне ты сюда, помнится, приезжать запрещал. «Семейное гнездо», — смешно передразнила она. — А эту свою подстилку тебе тут трахать моральный кодекс не запрещает?

— Кать… — В голосе Молчанского звучало предостережение, но красавица предпочла его не услышать. Вера стояла, чувствуя, как у нее пылают уши. Облыжные обвинения не становились менее отвратительными только от того, что в них не было ни слова правды. Оправдываться она считала унизительным, а все происходящее несправедливым.