Ищущий Битву

Сколько нас оставалось в эти мгновения? Шестеро или семеро… Кроме тех, кто стоял у мачты.

Вот один из оруженосцев выронил щит и со стоном опустился на колено. Короткая стрела с широким треугольным наконечником, одна из множества стрел, беспорядочно пущенных через высокий борт галеаса, пробила ему щиколотку, пригвоздив ногу к палубе. Стиснув зубы, юноша попытался сломать древко стрелы, но было поздно. Одна стрела, черная с алым оперением, угодила ему прямо в глаз, одновременно с ней вторая пронзила горло и воткнулась в мачту в двух пальцах от седовласого рыцаря. Тот, казалось, не замечал этого, самозабвенно работая своим страшным оружием. Звон клинков за спиной заставил его на мгновение обернуться. Четверо сарацин валялись в собственной крови, не подавая признаков жизни.

– Ты ранен? – крикнул он своему оруженосцу, бросившему щит и теперь рукой зажимающему кровавую струю, растекающуюся по пробитой кольчуге из-под прижатой к его груди ладони.

– Я убит, ваша честь. Простите меня. – И он рухнул, сжимая окровавленный меч как символ своей веры. Он упал головой в сторону врага, губами в кровь убитых им вражеских воинов.

– Проклятие! – прошептал рыцарь и вновь с остервенением принялся рубить мачту.

Две стрелы со звоном ударились об его обтянутую кольчугой спину и упали на палубу. С тем же успехом они могли пролететь мимо. Рыцарь не обратил на них никакого внимания.

– Продержись еще чуть-чуть, Огюст, уже скоро!

Я держался. Я был как последняя песня, которую нельзя было прервать, не допев. И мой меч, чье блистающее лезвие несло неумолимую гибель неверным, был последней, но неразрывной струной, ведущей мелодию этой песни.

Сухой треск, раздававшийся за моей спиной, превратился в ужасающий грохот. Пылающая, словно гигантский факел, мачта обрушилась, давя неосторожных, круша борта и воспламеняя галеры, вцепившиеся в «Солнце Венеции» с правого борта. Оба корабля пиратов были объяты пламенем, и суматошно мечущиеся по палубе сарацины безнадежно пытались отцепить свои галеры от тонущего корабля.

Огромная дыра, пробитая в борту галеаса упавшей реей, заполнялась водой, все более и более погружая «Солнце Венеции» в пучину вод. Корабль тонул. Уходил в воду неотвратимо и спокойно. Так принимают смерть очень смелые люди. И в то же время что-то неуловимо радостное было в этой гибели.

Истошные крики обезумевших от паники сарацин, убедившихся в тщетности своих попыток отцепиться от галеаса, свист и улюлюканье христианских невольников, прикованных к огромным веслам, для которых желанная смерть означала свободу, – все это заставляло неизъяснимой радостью звенеть струну этой моей, быть может, последней боевой песни.