Битва веков

Разве душа князя дороже для Господа души рыбака?

— Ты берешь на себя роль Господа, сын мой?

— Я помазан Господом владеть сим народом и беречь его! Разве не вправе я карать грешных и спасать невинных в землях своих? Разве не простит Бог греха, мною на себя во имя других принятого? — заглянул в глаза инока царь.

— Я буду молиться за спасение твоей души, сын мой, — ответил старец. — Но Бог все равно видит их и запомнит все до единого.

— Знаю, отче, — смиренно ответил Иоанн, — и помню о том каждый миг. Ведомо мне, душа моя должна быть исполнена раскаяния за свершенное. И страшно мне, что нет во мне сего раскаяния, ибо вершил я лишь то, избежать чего не в силах, коли блага для державы желаю.

— Ты строг к себе, сын мой, — несколько смягчился инок. — Вижу я боль и страдание в душе твоей, и боль сия есть столь нужное тебе раскаяние. Но прошу тебя: останови меч свой! Не ломай созданного Божьей милостью и предками твоими. Ибо сломать легко. Построить новое куда тяжелее.

— В этом мире нет ничего неизменного, — не выдержал Зверев, чувствуя, как речи игумена вызывают в окружающих нечто, похожее на наваждение. — День приходит на смену ночи, лето на смену зиме. Травы растут и умирают, давая место новым росткам. Низменной бывает лишь смерть. Камень мертв и неизменен, живая кошка на нем меняется каждую минуту. Сухое дерево застывает на годы, живое меняется день за днем. Русь, слава Всевышнему, еще жива. А значит, должна расти и изменяться.

— День сменяет ночь и зима лето по воле Божией, князь, — укорил его Филипп.

— А разве государь наш не может быть рукой Божией, которая и вершит перемены по воле небес?

— Про то судить можно лишь по делам его!"

"— О сем тебя и прошу. — Иоанн выпрямился. — Благочестивость и бескорыстие твое, отче, известны далеко за пределами обители Соловецкой. Известны и знаки, коими Господь указал свое к тебе внимание. Посему прошу тебя, отче, судией стать делам моим и моим духовником. Прошу принять место митрополита от благодетеля моего отца Афанасия, который на покой давно просится.

— Сие не честь есть, а тяжесть великая, — оперся Филипп на посох, прихваченный из Горицкой обители. — Ты желаешь, чтобы за души всех людей православных я пред Богом отчет нес и за твою тоже. Душ сих немало и многие зело грешны.

— Да, отче, — опустил голову Иоанн.

— Крест сей приму лишь того ради, коли облегчение миру православному сотворить смогу, — ответил инок. — Откажись от странностей своих новомодных, отмени опричнину, следуй законам отчим и дай земле русской упокоение!

— Кладбищенское… — тихонько прокомментировал Андрей.

— Законы новые, по коим опричные земли живут, я принял, дабы кровопролития междоусобного избежать на веки вечные, — недобро прищурился Иоанн.