Битая грань

Вадима выставил, заявление в полицию написал, в суд подал и на развод от моего имени. Он мне здорово тут помог, честно. Еще и отчитал, что я не говорила никогда, их обманывала, делая вид, что счастлива… Вадим не сопротивлялся потому, что не хотел шумихи и суда, его из университета могли уволить. Ну и дал мне развод быстро. А я… как только более-менее пришла в себе, переехала в Киев. Тут и доучилась. Ну и дальше…

Умолкла. Тишина повисла в комнате.

Только оба дышат громко, напряженно, тяжело, словно кислорода нет в помещении, выгорел.

Выдавила это из себя, выплеснула, как помои. Сжалась вся в объятиях Саши. Дрожь бьет обоих. Только Катерину от боли прошлой, от гадливости этих воспоминаний. А Сашу яростная, злая, бешеная — она на вкус пекучий, горький накал его гнева и жажду расправы ощутила вдруг.

Но он ее нежно держит. Крепко, да. Однако так сильно, что стоять не нужно, на нем повиснуть можно. Такая опора, которой все эти годы настолько не хватало Кате.

Ладонью накрыл ее затылок, прижал к своему плечу. Поглаживает, как успокаивает.

А сам все тяжелее дышит. И трясет его сильнее, она же ощущает!

Аккуратно и очень бережно отстранился, мазнув как-то губами ей по лбу. Усадил Катю на диван обратно. И вдруг отошел, сжал кулаки так, что суставы захрустели. И стали видны вздувшиеся от ярости вены на висках. Губы у Ольшевского побелели от того, с каким бешенством зубы стиснул.

— Б****! Су*** ***! Урою, — тихо процедил сквозь зубы, вдруг впечатав кулак в стену с размаху.

Так, что Катя вздрогнула, окатило ее волной какой-то первобытной его злости, ее… не страха даже, трепета перед такой мощью и неистовостью из-за нее… За нее… Никто так не заступался и не бушевал никогда из-за Кати. Только Саша.

Звонкая пустота в голове. А в груди что-то невероятное, невыразимое!

Ольшевский тем временем уперся двумя кулаками в стену, перенес свой вес, медленно раскачиваясь, словно пытался этот гнев под контроль взять, как-то утихомирить, подчинить.

— Не бойся, котена, — хрипло попросил, обернувшись к ней через плечо. Уловил то, что с ней творится? — Меня не бойся, пожалуйста. Знаешь же, никогда тебя не обижу, — почти тревожно, искренне, будто считал, что она на свой счет может эту ярость списать.

И ей было страшно. Да. Не головой, телом, еще не забывшим, как оказалось, каково это — стонать и сгибаться под жестокими ударами подобных сильных рук. Мышцы застыли, свело от какой-то необъяснимой боязни.

— Малышка! — с болью выдохнул он, словно ощущая это все и виня себя в ее страхах. Но и понимая, что не справляется пока, не мог погасить гнев. Не подходил, так и стоял у стены.

Она смотрела на Сашу. И знала умом, сердцем — этот мужчина ее не обидит. Никогда. Даже ценой своего интереса или боли.