Бирюк

Очнулась я на диване, совсем в другом кабинете.

— Сейчас, Алька, скорая уже на подходе, — хрипло сказал мне отец, что сидел рядом. Лицо серое, губы посинели. Господи, да это разве мне скорая нужна?

— Пап, ты сам бы лег, — стала подниматься я. Слабость еще была, но уже не то, что раньше.

— Нет, лежи сказал! Внука мне еще угробишь!

— Па, ну какой…

— Тш-ш-ш! Ты это… своему Шаповалову скажи… если он хоть слово против. Пусть лесом идет. Ну и что, что от слюнтяя твоего. Мне отдадите, я воспитаю, а вы себе еще нарожаете. А то грозил он мне. Ишь! Не подпустит.

Не понимаю, о чем он."

"— Па, а Коля где? — огляделась я в пустом кабинете с большим портретом президента на стене.

— Да че ему будет, амбалу твоему. Опросят, и приедет к тебе в больницу, — ответил и глаза отвел.

— Я без него никуда…

— Цыц, сказал! Алька, я сказал — поедешь, значит…

— Нет, — отрезала я и села, посмотрев на родителя прямо, чуя нутром дурное и восставая всем существом против. — Я без него никуда.

— Алька… он мужик, ему и разгребать, — нахмурился отец. — Вытащу я его, клянусь. С моими деньгами и связями раз плюнуть. Ну даже если и посидит чуток…

— Папа, — я подалась вперед и обхватила его осунувшееся лицо ладонями, — мы ни в чем не виноваты. Нас не нужно вытягивать. Веришь мне? Гошкина смерть… мы не при чем.

Он помолчал, глядя на меня все более мрачно.

— Вот как. Ну как скажешь, дочь. Как скажешь.

И почему мне почудилось, что его мысли сейчас совсем в другом месте?

ГЛАВА 24

— Выходи, чего развалился тут! — Дверь камеры, куда меня определили, когда быканул сдуру, открылась, и появился хмурый Ольшанский. — Отдыхает он тут, а дочка моя в голодные обмороки падает, его ожидаючи. Взяла моду забастовки мне устраивать. И все ты, Шаповалов!

Он еще и договорить не успел, а я сдвинул его с дороги и помчался по коридору. Бледная Сашка сидела на кушетке и вскочила мне навстречу.

— Ты как? — заглянул я ей в лицо и сразу поцеловал в задрожавшие губы. — Тш-ш-ш, не реви. Прости.

— Ну зачем же, Коля? — все же всхлипнула она.

— Сглупил. Психанул.

Живой же я. Как услышал в кабинете следака, что Иван Палыч орет дурным голосом и скорую требует, так и перемкнуло. Покидал чуть ментов, что остановить меня пытались. Типа же допрос, куда пошел. Вот и запихнули меня в камеру поостыть.

— Хорош стоять, прилипли они, — заворчал опять над душой Ольшанский. — Домой поехали, обсудить есть что, да и Альку кормить надо.

Чуть дальше по коридору я увидел Комарова — опрашивавшего меня следователя-важняка, на челюсти которого наливался синяк с отеком. Он что-то пытался возражать ментовскому генералу. Так понимаю про то, что отпускать меня нельзя. Общественно опасный тип я, ну да.

— Комаров, я никуда не потеряюсь, — сказал ему, прижав Сашку лицом к своему плечу. — И за челюсть прости.