Билеты в один конец

Не могу поверить, что Толя опустился до подобного.

Таксист приезжает быстро. Влад провожает меня, сажает в машину, обещает быть на связи, дает краткие инструкции, как себя вести, что говорить, о чем молчать. Не уверена, что всё запомню, но выбор как бы и невелик.

У Лены в квартире темно и тихо. Она в халате, глаза щурит – явно только проснулась. Я пролетаю мимо неё, сразу в детскую. Алиса спит, ничего не подозревая, что сейчас происходит, ничего не боится. И правильно. Бояться должна я. И мне дурно уже от поступков Толи. Разве так себя ведут адекватные люди?

Быстро смыв макияж, переодеваюсь и иду к Лене. Она уже на кухне, наливает воду в чайник.

– Что случилось? – громко зевает. – Ты толком ничего не объяснила, почему приедет полиция? Ты что-то сделала?

– Толя написал на меня заявление. Что я, якобы, бухая ушла и оставила Алису одну. Сказали – приедут проверить ребёнка.

Лена резко поворачивается ко мне:

– Он совсем охренел? Я с ней была всё время. Он что, вообще мозгами тронулся? Мне кажется, его в дурку уже пора определить…

– Да, – киваю. Смотрю на руки. Дрожат. Какой-то непрекращающийся кошмар.

– Пусть приходят, – говорит Лена. – Мы дома. Ты трезвая. Алиса спит. Свидетель у тебя есть – я. Им здесь не к чему прицепиться."

"Я молчу. Голова по-прежнему гудит. Чувство, будто на тебя смотрят через лупу, в которой видны не только поры на лице, но и все ошибки за последние пару лет. Хотя их и не было особо. Лишь та ночь в купе, которую я ошибкой не считаю. Скорее наоборот.

– Тебе чай налить? – предлагает она.

– Нет, – снова качаю головой. – Я… Ничего не хочу.

В дверь звонят спустя десять минут. Один раз. Второй. И внутри всё подскакивает от страха.

– Сиди. Я открою, – говорит Лена.

Последующие минуты, растянувшиеся в полчаса, хочется стереть из памяти. Участковый предлагает ознакомиться с заявлением, но я отказываюсь – не могу поверить, что Толя всё это написал. Там такой бред! Вместо этого внутри распускается новое и совершенно незнакомое чувство: не безразличие, нет, скорее ощущение, будто в этот самый момент у меня умер близкий и родной человек. Умер по-настоящему, потому что такое я точно не смогу ни простить, ни забыть.

– У нас тяжелый развод… Я дома была… Уложила дочь спать. Муж приходил, но мы его не пустили. Пьяный, стучал в дверь, говорил гадкие вещи, – произношу заикаясь и смотрю, как сержант записывает мои слова.

Если бы не Таранов, я бы на стрессе и не додумалась всё подобным образом вывернуть и представить в глазах полицейского Толю неадекватным алкашом.

– Могу я сфотографировать всё, что он написал?

– Не положено, – отвечает полицейский.

Я провожаю его в детскую, прошу не шуметь – Алиса пугается чужих. Особенно в форме. Но он будто не слышит. Щёлкает выключателем, медленно оглядывается.