Без очереди. Сцены советской жизни в рассказах современных писателей

Он не боялся, конечно, быть трагиком, умел дворовой стычке придать едва ли не античный пафос, но все это снижал – лексикой, иронически поданной цитатой, внезапным взглядом на себя со стороны.

“Я думаю: «Тебе природа вручила дар – сонет и ода»”. Почему так упорно лезет автор с сонетом и одой в советскую, а потом и постсоветскую мутную взвесь? Но он упорно верил, что другого способа облагородить реальность нет. Одическая традиция выжила благодаря ему. Да ведь и Бродский – того же корня; самоучкам вообще присущ пафос, они серьезно относятся к жизни, и именно от них чаще всего остаются шедевры."

"Особенно надо бы сказать о его увлечении роком, о песнях, которых он написал множество – на свою и чужую музыку. Однажды Юрий Шевчук в интервью автору этих строк сказал: “Никакого русского рока по строгому счету нет. Настоящий рок – это Леша Дидуров, читающий свои стихи”. Дидуров был свято убежден в логоцентричности русского рока, в примате поэзии над музыкой, поскольку все музыкальные открытия уже сделаны на Западе и на нашу долю остается лишь их адаптация к русской традиции (вот почему он так ценил фолк-рок, синтез блюза и русской народной баллады, – у него в кабаре было много таких исполнителей, чьи сочинения он называл “юродивыми проповедями”). Ему представлялось, что главная особенность русской рок-культуры – высокое поэтическое качество, без него в роке делать нечего; и он не ошибся – в истории русского рока остались только те сочинители, чей поэтический талант как минимум не меньше музыкального, а зачастую и превосходит его. Дидуров приятельствовал с БГ, ценил Шевчука, первым заметил Цоя и дал ему выступить (фонограмма этого концерта уцелела, как и фотография, где Цой солирует, а Дидуров играет на ударных). Именно Дидуров раньше всех обратил внимание на Башлачева и начал его знакомить с московскими знатоками, в том числе с Троицким. Как все самоучки, начиная с Горького, он был неутомимым культуртрегером, всегда готовым поддерживать, растить, ссужать деньгами, если были, и обеспечивать аудиторией таких же дворовых детей, как он: угрюмых, упорных, вдруг ощутивших в себе талант и все принесших ему в жертву. Через его кабаре – литературный клуб, собиравшийся то на Раушской набережной в ДК энергетиков, то в Еврейском культурном центре, то в киноклубе “Фитиль”, – так или иначе прошли все лучшие московские поэты и музыканты 70-х, а также сотни, если не тысячи, людей, из которых впоследствии ничего не вышло; но кабаре осталось их лучшим воспоминанием, единственным местом, где их слушали и где им были рады.