Бесконечность

Карли провела в потемках несколько лет.

– С ней что-то произошло?

Эти слова больно ударили меня в грудь.

– После этого Карли покатилась вниз, – продолжала девушка. – Год она провела в преисподней. Метамфетамины, сомнительные знакомства, попытки покончить с собой. В последний раз у нее почти получилось.

Я колебался, но мне нужно было знать.

– Направила свою машину прямо в реку.

Я с трудом удержался на ногах. Меня захлестнули жуткие воспоминания. Моя мать, мертвая на полу. Отец, засунувший дуло пистолета в рот. Роско, мертвый на сиденье рядом со мной, лицо обсыпано осколками битого стекла. Дилан Моран на берегу реки, крысы обгладывают его лицо.

Мы с Карли, барахтающиеся в черной воде.

Роско сказал: «Судьбе угодно, чтобы даже незначительные стороны наших жизней переплетались между собой».

– Какой ужас! – пробормотал я.

– Да уж. Когда ее вытащили из воды, она была мертва. Сердце не билось. Ее организм не получал кислорода около четырех минут. Карли ввели в кому, чтобы дать ее головному мозгу шанс, но никто не думал, что она выкарабкается. Однако она выкарабкалась. Карли говорит, что этот случай кардинально изменил ее жизнь.

Я не знал, что сказать, поэтому ничего не сказал.

– В общем, наслаждайтесь книгой, – зловеще улыбнулась девушка.

Я вышел из магазина, опустошенный услышанным. Поднявшись по лестнице на следующий этаж, я купил себе кофе глясе. Увидев свободный столик, я сел и принялся читать стихи Карли.

Сознавая, что это была она, зная, через что ей пришлось пройти в жизни, я не мог читать эти слова. С каждой страницы ревели обнаженные чувства. Ярость. Вожделение. Гнев. Возбуждение. Холодность. Раскаяние. Отчаяние. «Игрушка» была посвящена связи с чередой незнакомых мужчин. «Конфета» была про передозировку снотворного. В «Прыжке» описывалось то, как она стояла на балконе восемнадцатого этажа «Марина-Сити», совершенно голая, одуревшая от наркотиков, а ей мерещилось, будто мать стоит внизу на земле и призывает ее перелезть через ограждение.

– Прыгай! – говорила она мне.

– Прыгай! – напевала она.

Я твердил себе, что это другая Карли, не моя Карли, не та женщина, которую я знал, но, читая эту книгу, я понимал нечто такое, что вызывало у меня глубокую тоску.

Я любил эту женщину и совершенно не знал ее.

Как я мог быть так слеп?

Когда я отложил книгу, у меня в глазах стояли слезы, по всему тому, что я потерял, по всему тому, что я не ценил, пока Карли была рядом. Я не отрывался от ее строк больше часа. У меня перед глазами все расплывалось, и я вытер слезы. Я не прикоснулся к кофе, и мороженое растаяло, превратив напиток в мутное бурое месиво, похожее на разлившуюся реку. Пытаясь понять, где я нахожусь, я переводил взгляд с одного столика на другой, с одного человека на другого, подсматривая за чужими жизнями.