Бесконечность

 – То же самое, что и у тебя. Мы занялись сексом.

Он умолк. Ему хотелось, чтобы я спросил, и я не смог удержаться:

– После того как мы закончили, я задушил ее подушкой и отрезал ей голову.

– О черт! – Я снова начал биться в путах, удерживающих меня, но не смог пошевелиться.

– И знаешь, что произошло после того, как я ее убил? Да ничего, черт побери! Никто не узнал правду. Никто не догадался, что это был я. И когда я это понял, когда я понял, что могу делать все, что пожелаю, я перепробовал различные способы, выбирая самые разные жертвы. Наслаждение приносило даже не само насилие. Мне доставляло восторг сознание того, что это сойдет с рук. К двадцати шести годам я убил уже четырнадцать человек. Полиция ни о чем не догадывалась.

– Ты ненормальный псих!

Он пожал плечами, не обращая внимания на мое ругательство, словно моральное и аморальное были лишь зеркальными отражениями друг друга.

– Я мог бы долго так продолжать, но все изменилось в мой двадцать шестой день рождения. Ты помнишь, что сделал в тот день?

Я помнил. Для дня рождения это событие было памятным.

– Я сходил к психологу.

– Совершенно верно. Психологическая терапия по постановлению суда после неоднократных случаев проявления жестокости. Последним стала драка в баре.

– К кому ты обратился?

– Ее звали Ванесса Керби.

– Точно, – кивнул Дилан. – Я тоже должен был обратиться к доктору Керби, но она в тот день заболела и не смогла меня принять. Поэтому я пошел к другому мозговеду. Ее кабинет был рядом, и я рассудил: какая разница? Мне нужно было лишь получить автограф на бумагах из суда. Догадайся, к кому я попал?

Я недоуменно наморщил лоб:

Я мысленно выругался.

– Да, забавно, как все обернулось, правда? Ева оказалась толковой. Она поняла меня. Сказала, что я чувствую свою вину за то, что убил отца, и стремлюсь избавиться от этого чувства. Сказала, что я ощущаю острую потребность быть наказанным, поэтому совершаю поступки, подтверждающие, какой я плохой. Разумеется, я не рассказал ей про всех остальных, кого убил, но, наверное, это только подкрепило бы справедливость ее слов.

Дилан снова поднялся на ноги. Он схватил темно-бордовую рубашку с клетчатым узором и показал ее мне:

– Что ты думаешь об этой рубашке? Я могу ее надеть?

– Что? – недоуменно уставился на него я.

– Она модная? Может быть, надеть ее вместе с жилетом на пуговицах? Тут выбирать особо не из чего.

– Ты хочешь, чтобы я помог тебе модно одеться? Ты что, издеваешься надо мной?

Пожав плечами, он снял кожаную куртку и расстегнул оливковую рубашку. Когда он ее снял, я заметил у него на груди шрамы, похоже, от порезов, нанесенных бритвой. Очевидно, он нанес себе их сам. Я понял, почему Ева решила, что этот Дилан жаждет быть наказанным.