Кремлевское дело Бешеного

 — Значит, так, господа хорошие… и родственнички мои милые, и ваши отсутствующие друзья, сор выносить из избы не хочу и не буду, нечего наших врагов и журналистов этаким безобразием радовать на потеху всему миру, но обещаю: вас всех я к ногтю-таки прижму! — Борис Николаевич внимательно посмотрел каждому в глаза.

— Вот что я решил! — Он рубанул воздух рукой, словно ставя окончательную точку. — Даю вам две недели на то, чтобы все, что вы у матушки-России наворовали-нахапали, было до последней копейки ей возвращено. Не захотите по-хорошему, то есть по собственному желанию, потребую в Генеральной прокуратуре открыть на вас дела и лично прослежу, чтобы вас всех вывели на чистую воду. Вы меня знаете, я это обязательно сделаю! Никто не отвертится!

Он как будто хотел сказать что-то еще, но только с досадой махнул рукой и вышел из комнаты. В бильярдной повисло тягучее мрачное молчание: все собравшиеся были настолько поражены угрозой Президента, что, похоже, потеряли дар речи; каждый сейчас лихорадочно думал, как на все сказанное реагировать.

— Вот сука! — выругался Скворцов.

— Кто? — торопливо спросил Щенников.

— Фадеев, вот кто! — зло бросил генерал. — Я тут посидел, подумал, проанализировал, — это он настучал, больше некому!

— То, что мы знаем, кто информатор, нам уже не поможет, — задумчиво и вполне спокойно сказал Бакурин. — Давайте лучше соображать, что нам всем делать.

— Только не здесь, Алексей Иванович! — заметил Калошин.

— Согласен, — сказал Бакурин и тут же предложил: — Вот что, поехали ко мне на дачу. Там спокойно, без лишних нервов все и обсудим. Решать надо не в спешке, но безотлагательно, иначе загремим, как говорил один киношный герой, под фанфары.

Словно по команде, все задвигали стульями, стараясь быстрее покинуть это опасное место,, и гурьбой направились к выходу. Они расселись по своим иномаркам с проблесковыми маячками на крышах и кавалькадой покатили прочь, распугивая водителей встречных машин…

Президент стоял у окна и со щемящими сердце тоской и горечью смотрел на исчезающую в сумерках кавалькаду роскошных автомобилей: ему казалось, что он только что оторвал с кровью кусок от самого себя, и теперь ему было действительно очень больно и нет-нет да свербил вопрос:

«Ты уверен, что правильно поступил с ними? Это же все твои близкие люди! Ты же с ними столько вместе прошел!»

Однако другой голос, голос чести и порядочности возразил:

«Ну и что, что близкие! Ну и что, что ты им верил, как самому себе! Они же предали тебя! Опозорили твое имя на весь белый свет! И ты перед ними абсолютно чист! А потому ты иначе поступить никак не мог!»

Ему вспомнился Велихов:"

"«Вот ведь хитрая бестия! Будто зверь, чует, когда вот-вот запахнет паленым.