Бесцветный Цкуру Тадзаки и годы его странствий

– Возможно, ты и права. Сам я в этом разбираюсь плохо, но стараюсь, по возможности, ничего не усложнять. Особенно в отношениях с людьми. Такой у меня характер. Несколько раз я уже сильно обжегся и не хочу, чтобы это повторилось снова.

– Хорошо, – сказала Сара. – Ты спросил меня искренне. Так же искренне я тебе и отвечу. Но прежде, чем это произойдет, ты не мог бы мне дать немного времени?

– Сколько?

– Ну… дня три. Сегодня воскресенье, так что, думаю, в среду я смогу с тобой встретиться. И ответить на твой вопрос. В среду вечером ты свободен?

– Да, – отозвался он не задумываясь. Сверяться с ежедневником не было смысла. После каждого захода солнца он, как правило, никому ничего не должен.

– Вот и поужинаем вместе. И поговорим обо всем. Откровенно. Идет?

– Идет.

И оба положили трубки.

В ту ночь ему приснился очень странный сон. Он сидит за роялем и исполняет сонату. Рояль новый, огромный – белые и черные клавиши разбегаются влево и вправо чуть не до бесконечности. На пюпитре перед его глазами – огромные листы с нотами. Женщина в обтягивающем черном платье стоит рядом и длинными бледными пальцами переворачивает страницы. Очень быстро и очень вовремя. Ее черные волосы ниспадают до поясницы. Вокруг все тоже черно-белое. Никаких оттенков."

"Автор сонаты ему неизвестен, но сочинение просто гигантское. Партитура – толщиной с телефонный справочник Токио[44]. На страницах черным-черно от мелких закорючек. Сложнейший шедевр, требующий большого исполнительского мастерства. Цкуру видит эти ноты впервые в жизни. Но с первого взгляда схватывает суть и логику мира, который они выражают, и превращает их в звуки. Примерно так же, как навскидку считывает трехмерный чертеж какого-нибудь вокзала. Вот такой у него особый дар. Его гибкие, тренированные пальцы проносятся по клавиатуре из конца в конец и обратно. У него потрясающий опыт игры. В безбрежном океане нот он ориентируется лучше кого бы то ни было.

Он играет, не думая и не напрягаясь, и все его тело пронизывают сполохи вдохновения – призрачные, как летние молнии в послеобеденную грозу. И хотя технически эта музыка невероятно сложна, звучит она очень камерно и интимно. Именно так – непосредственно, чувственно, объемно – и должна выражаться в трехмерном пространстве человеческая жизнь как она есть. Ибо это важнейшее явление природы ничем, кроме музыки, не воспроизвести. Цкуру очень гордится тем, что его пальцы на такое способны. И его спина изгибается в радостном экстазе.

Вот только – увы! – публика, сидящая перед ним, обо всем этом даже не думает. Его слушатели нетерпеливо ерзают на своих местах и зевают от скуки. Краем уха он слышит, как елозят по полу кресла, то справа, то слева раздается чей-нибудь кашель.