Жена Берсерка

Сванхильд медленно кивнула, не отводя от него взгляда.

Он вернулся на кровать — она тут же подсунула ему под руку миску с едой. Сама присела рядом…

— Иди ко мне, — глухо велел Харальд.

И торопливо вытер о подштанники жирные после мяса руки. Девчонка подскочила.

— Полотенце, Харальд?

— Поздно уже, — бросил он. — Когда встану, все равно одену чистую одежду. Иди ко мне, говорю.

Сванхильд обошла кровать, забралась на нее с другой стороны. Сказала, усаживаясь рядом с ним — на подогнутые колени, осторожненько:

Харальд дернул ее за локоть, заваливая себе на грудь. Прихватил за плечи, чуть приподнял — так, чтобы она смотрела ему в глаза.

— Нам надо поговорить, Сванхильд. О твоей сестре. Слушай и не перебивай.

Ее плечи под его ладонями напряглись.

— Кресив вернулась не такой, какой была, — медленно проговорил Харальд. — Это хорошо, что ты знаешь о колдуне. Думаю, Кресив, когда я отправил ее к новому хозяину, встретилась где-то с этим колдуном. Кресив говорит по-нашему — хоть ее никто и не учил.

Синие глаза расширились.

— Кресив хочет подобраться ко мне, — продолжил он. — И я ей это позволю. Немного, но не до конца. Нет, я не приведу ее в свою…

Харальд вдруг осознал, что до сих пор называет эту опочивальню своей. И только своей. Быстро поправился:

— В нашу опочивальню она не войдет. И я не лягу с ней в постель. Но мне нужно понять, что в ней сидит. Отчего Кресив изменилась. Понимаешь?

— Понимаю, — отозвалась Сванхильд горестным шепотом.

— Ты не должна думать о том, о чем думаешь сейчас, — негромко сказал он.

И сжал ее плечи. Крепко, может, и до боли — но она даже не вздрогнула. Только посмотрела тоскующе.

Как же так, думала Забава. Опять Красава. И Харальд хочет с ней…

Ее вдруг затошнило. Она сглотнула, пробормотала:

— А если колдовство, что на ней, на тебя, как это… перепрыгнет? Может?

И это может произойти, молча признал ее правоту Харальд. Все может случиться — поэтому и нужно сейчас устроить эту возню с Кресив. Чтобы понять, на что способны боги.

Сегодня изменилась темноволосая, и он, пусть и с подсказки Сванхильд, но что-то сообразил. Что, если завтра изменится один из его хирдманов? Или даже сама Сванхильд?

— Не бойся за меня, — объявил он с уверенностью, которой не чувствовал. — Я сын Ермунгарда. Вряд ли меня берет чужое колдовство. А вот тебя — может. Скажи, Сванхильд… тебе приходилось болеть?

Золотистые брови взмыли вверх.

Нет, кашель тут не подойдет, решил Харальда. Его еще надо суметь изобразить. И ночью, и днем. Нужно что-то более простое. Нечто такое, чего не определишь с первого взгляда.

— Живот, — объявил Харальд. — Этой ночью, когда я уйду, ты объявишь своей рабыне, что у тебя болит живот. Потом, завтра утром, я вернусь, и скажу, что тебе делать и говорить дальше.