Берлинский синдром

У нее растет подозрение, что потеря собственных мыслей, ее неспособность отслеживать время и сомнительные эксперименты с пространством — все это негативно повлияет на других. Пространство и время являются абсолютными величинами, которые не следует подвергать сомнению, не говоря уже о том, чтобы пренебрегать ими. Несомненно, если она и дальше будет искажать их, то последствий не избежать, и она хочет подготовиться. Похоже, ее потерявшиеся мысли, скорее всего, находятся в каком-то другом месте, где их удерживает кто-то другой. Мысли о фотографии и архитектуре, идентичности и предназначении. Все те некогда хорошо знакомые мысли, которые она носила с собой всю жизнь, а теперь вытесненные нынешними обстоятельствами. Она не создана для мыслей о заключении и побеге, неуважительном отношении и страхе: она не должна была оказаться в таком месте, как это.

Она сходит с ума? Этот вопрос она адресует своему отражению в зеркале, но отражение не отвечает, а просто повторяет за ней, как школьный хулиган. «Я схожу с ума?» — передразнивает отражение, и она отворачивается, возвращаясь к отслеживанию пространства и передвижений. Раз она спрашивает, значит, не сходит с ума. Просто зависла. Время останавливается, когда человек влюблен, так поется в песнях, и ее новые, захватившие ее сознание мысли говорят ей, что это правда. Вертушка проигрывателя крутится, башни из книг падают, а она ждет, когда Энди вернется домой.

— По-моему, тебе понравился бы мой отец.

Он удивляется своим словам, но, произнося их, признает, что не лжет. Отцу понравилась бы Клэр, было бы здорово познакомить их.

— Так пригласи его к нам, — говорит она, делая выпад вперед и наклоняясь к ступням.

Прежде чем ответить, он ждет, пока она выпрямится.

— Ты же понимаешь, что я не могу этого сделать.

Жаль, что она постоянно заставляет его повторять как заклинание эту фразу. Он не любит напоминать ей, что они могут и чего не могут делать."

"Она пожимает плечами, поворачивается на пятках и снова делает выпад. Он купил ей книгу по йоге, и сейчас она лежит открытая на подоконнике перед Клэр.

Вчера вечером они с отцом встретились, чтобы пропустить стаканчик, и он чуть было не упомянул Клэр. Он лихорадочно пытался сообразить, как рассказать о ней, когда отец вытащил из кармана листок бумаги и положил его на стол. Среди кубиков и пунктирных линий знакомыми каракулями отца синими чернилами были нацарапаны имя матери и номер телефона.

— Она хочет видеть тебя, Андреас. Спрашивала, как ты поживаешь, но я не стал рассказывать. Сказал, что ты позвонишь.

— Зря сказал.

Мысли о Клэр улетучились. Он поставил стакан с пивом на записку, бумага намокла от запотевшего стекла, и чернильная надпись растеклась, словно закровоточила.

Отец неодобрительно фыркнул и взял газету.