Бей первой, леди!

Ты ее не найдешь, расслабься…

И осекся — экран мобильника в руках Рогожского замигал, раздалась паршивенькая мерзкая музычка, и это уже не было галлюцинацией: Юлька звонила ему сама. Странно, что ее так надолго хватило, ведь после «Дворика» часа два прошло, если не больше, он же сам сказал ей: «Сейчас буду» и пропал.

Рогожский оказался рядом, схватил Макса за горло, сжал пальцы над кадыком и проговорил еле слышно:"

"— Отвечай. Отвечай, поговори с ней, или до суда не доживешь, все извращения на тебя повешу, с подробностями. Отвечай, скажи, что сейчас приедешь, пусть она ждет тебя. — Он сжал пальцы еще сильнее, и кирпичная стенка исчезла, ее съела тьма, холодная и липкая, она забивалась в рот и горло, как паутина, душила, не давала дышать. И разом все исчезло, Макс снова сидел на полу и держал дрожащий мобильник в руках: Юлькино упрямство было безграничным. Она будет звонить, пока он не ответит, и Рогожский прав, надо поговорить с ней и все объяснить, или они оба от него не отвяжутся. Макс нажал зеленую кнопку, поднес телефон к уху и услышал:

— Макс! Макс, наконец-то! Где ты? У тебя все в порядке? Надо ехать!

Она в своем репертуаре, задает кучу вопросов и не ждет ответа, она волнуется, ей страшно, она ждет, но все получилось не так, как им хотелось. «Прости меня. Я не хотел, они оказались сильнее». Макс облизнул сухие губы и проговорил, надеясь, что получилось хорошо:

— Я не могу приехать. Извини. Так получилось.

Юлька умолкла на полуслове, Макс успел нажать кнопку отбоя и рухнул на пол от удара по голове. Телефон отлетел к стене и развалился, отвалилась крышка, выпал аккумулятор, Макс зажмурился и закрыл голову руками. Второй удар, третий, четвертый — и наконец пришло забытье, накрыло, точно черной пленкой, но не плотной, ажурной, как решето. И сквозь него Макс слышал и голос Рогожского, и охранника, что выкрикнул: «Есть!» — и даже видел, как все склонились над планшетом.

— Это недалеко, километров пять от города. Там дачный поселок и два мотеля, — взахлеб докладывал охранник, Рогожский хмурился, смотрел то на часы, то на Макса.

Тот поднялся на ноги, вытер с виска кровь и сел на ящик у стены, привалился к ней спиной и улыбнулся. Руки и ноги слушались плоховато, зато голова соображала прекрасно, и музыка исчезла, ползающие кирпичи тоже. То ли доза была небольшой, то ли отрава быстро выветривалась, но он уже был почти сам собой, почти прежним, сидел и улыбался, глядя перед собой, чем до невозможности взбесил Рогожского. Тот глянул на Макса раз, другой, потом оторвался от планешта, подошел и наклонился.

— Чего лыбишься, урод? Чего ты лыбишься, спрашиваю? — слишком спокойно поинтересовался он, и Макс решил больше не интриговать.

— Ее там нет, — сказал он, глядя Рогожскому в глаза, — мы договорились на этот случай.