Бег

Вид горящей техники, блокированные колонны, обожженные трупы экипажей, хаос, разрушенные жилые дома, паника в радиоэфире, гранатомёты, стреляющие из каждого окна, отрезание голов срочникам, снайперши, стреляющие по гениталиям. Казалось, на повторение такого ужаса никто не пойдёт, да и нет в Украине такой армии, способной на подобные бои.

Надо сказать, что я ошибся в обоих случаях. Киев всё же решился на полноценную войну. План украинского командования предполагал «обтекать» города и ни в коем случае их не штурмовать. Важно отметить, что именно негибкость украинских военных во многом спасла от поражения ополченцев. Фактически НИ ОДИН ГОРОД ДОНБАССА не готовился к обороне. Никакие оборонительные мероприятия не проводились: баррикады, противотанковые ежи, карты огня, окопы, какие то осмысленные укрепления — ничего этого не было. В Горловке хотя бы взорвали мосты, что затруднило передвижение техники. Блокпосты в черте города напоминали просто мусорные свалки, но никак не укрепления. У ополчения элементарно не хватало людей перекрыть все направления в крупных городах. После разведки таких участков, ВСУ могли бы без труда зайти в городскую черту и закрепиться, однако «Синдром Грозного-95» давал о себе знать. Но так как Центральный Донбасс — это вообще одна сплошная агломерация, то в города всё же пришлось заходить. Возможно, повторюсь, сказав, что везде, где оказывали хоть какое-нибудь сопротивление, ВСУ останавливались и никаких штурмов не предпринимали. По моему мнению, шаблонные действия украинского командования, в частности, не желание заходить в города, это одна из причин их поражения в 2014 году.

ИЮНЬ

(МИК-57. Горловка. 14 июня 2014)"

"Бетонный пол и стены. Решетки. Какой-то пожар, сильный пожар, но я чувствую себя в безопасности: бетон же не горит. Пожар как будто снизу. Мысль: «Я специально здесь, чтоб не сгореть». Просыпаюсь.

Сегодня рано утром украинские ВВС нанесли удар по Горловке. Попали в ОВД — там один из штабов ополчения. Погиб парень, который вечером пришел и записался в ополчение. Остался ночевать в ОВД. Погиб во сне — не самая худшая смерть на войне. Вот ведь как бывает: не успел и повоевать, но навсегда остался ополченцем Донбасса.

Мой сон знаковый, это сто процентов: «Пожар» — это война, бетонные стены и решетки — это тюрьма. Бог поместил меня в тюрьму, чтобы уберечь от «пожара». Всё предопределено. А как же война? Это ли не Воля Божья для меня?

Но я хочу на войну…

* * *К июню уже всё пропиталось атмосферой побега. Тогда я понял, что такое «коллективное бессознательное»: вдруг все, не сговариваясь, начинают обсуждать одно и то же. Везде. Уже даже никто особо не маскировал эти разговоры.