Бедовый 9. Царь царей

— И не боишься, что мне так понравится твое тело, что я решу остаться в нем? Это развяжет мне руки в твоем мире.

— Мое тело слишком старое, чтобы наслаждаться им. Сомневаюсь, что оно придется вам по вкусу. К тому же, нельзя находиться одновременно в двух мирах. Кто будет следить за паствой там, пока вы набираете новых приспешников здесь?

— Я смотрю, ты все предусмотрел. Но помнишь ли ты, что когда я войду в твое тело, ты окажешься в самом глубоком тайнике собственного сознания? И не сможешь ничего сделать.

— Я это знаю и принимаю, господин.

— Тогда я жду первой клятвы.

— Находясь в добром здравии, при ясном уме и по доброе воле, я готов впустить в себя Царя царей, моего владыку и господина, до тех пор, пока он сочтет нужным находиться во мне.

Трепов провел по ладони стилетом, глядя, как его кровь льется на уже свернувшуюся юшку хозяина квартиры. А следом лился хист, много хиста.

— Да, твоя плоть слаба. От нее пахнет тленом и разложением. Но не переживай, нежизнь остановит это.

— Спасибо, господин, я служу…

— Только, — перебил его Царь царей, голос которого стал еще тише. — Помни о самом важном. Чтобы позволить мне войти через миры в твое тело, повторный ритуал должен быть сильным. Не жалким подобием того, что ты сотворил сегодня. Нужно много жизни, много смерти и много крови.

— Я сделаю, господин. Все сделаю в лучшем виде.

Трепов не был уверен, что Царь царей услышал окончание его фразы. Спустя какое-то время Тугарин просто осознал, что стоит на коленях над мертвым телом мужчины, вокруг все залито кровью, а на диване голосит уже окончательно проснувшийся младенец.

Конечно, будь ребенок чуть постарше, Трепов обязательно убил бы его. Свидетелей никогда нельзя оставлять в живых. Расправляться же с младенцем просто так, от природной жестокости, которой и не было в Тугарине, казалось бессмысленным. Трепов являлся предельно рациональным человеком и делал только то, что имело смысл."

"Поэтому он оставил все так, как есть, вышел из квартиры и стал торопливо спускаться по лестнице. На площадке третьего этажа в нос опять ударил запах кошачьей мочи. Сверхчувствительность обрисовала за дверью образ чужанки и ее котов. А вот на втором этаже Тугарин практически столкнулся с молодой женщиной с чуть растрепанными волосами. Если бы не серое, без малейшего намека на кровинку лицо, ее можно было бы даже назвать красивой.

— Ой, у вас кровь! — указала она на руку, на которой под действием промысла уже почти затянулась рана.

— Ничего страшного, — мягко улыбнулся Тугарин. — А у вас вроде ребенок кричит.

— Ой, правда!

Женщина замерла, как сурикат, вылезший из норы. А потом встрепенулась и торопливо, насколько ей позволяли пакеты, заторопилась наверх. Домой, к мертвому мужу и живому сыну.