Владыка башни

— Тридцати? — Она отшатнулась в притворной обиде. — Да будет тебе известно, что, когда я заключила сделку, мне исполнилось всего двадцать восемь. Правда, с тех пор минуло более трех сотен лет.

Она умолкла и, уставившись на меня, отпила еще вина. Ее прищуренные глаза заставили меня усомниться в том, что она настолько пьяна, как кажется.

— Ну, что молчишь? Язык проглотил? — спросила она через некоторое время.

— Простите меня, хозяйка, но в это невозможно поверить.

— Разумеется, — промурлыкала она, подойдя вплотную и опустив голову мне на грудь. — Но тем не менее я здесь и помню многое. И я все так же прекрасна, ты не согласен? Разве ты не хочешь меня, господин Вернье? Неужто все еще тоскуешь по своей мертвой поэтессе?

В моей душе вновь закипел предательский гнев, но я вовремя взял себя в руки.

— Вы прекрасны, хозяйка.

— Да, прекрасна. Но, кажется, ты не хочешь меня. И я догадываюсь почему. — Она подняла лицо, заглянув мне в глаза. — Ты же это видишь, правда? Чуешь это?

— Что именно, хозяйка?

— Усталость. Кто бы мог подумать, что я так безмерно устану! Ты и представить не можешь, скольких пришлось иссушить, чтобы получить эти долгие годы. Сколько жизней было пущено по ветру, чтобы продлить существование усталой старухи, приговоренной к замужеству за кровожадным дураком — и раз за разом вынужденной смотреть на его бойни. Но это была сделка, понимаешь? Власть на долгие годы. Разумеется, только для тех, кто носит красное, да и то — лишь для немногих из них. Ведь именно в наших руках истинная власть, а совет… Совет — не более чем удобная ширма. Мы, вечно молодые и бесконечно усталые, — реальная сила, на которой стоит империя. Все это красноштанное дурачье надеется заключить такие же сделки. Мы продолжаем думать, что мы рабовладельцы! Глупцы! Мы — рабы. Великий дар, который мы себе выторговали, сковывает нас почище цепей."

"Она стремительно подняла руку, и в шею мне ткнулась холодная сталь.

— Ты меня отвергаешь, — обиженно произнесла Форнелла. — До сих пор вожделеешь труп какого-то книжного червя, тогда как мог бы обладать мною. Ты хоть имеешь представление, сколько любовников у меня было? Сколько мужчин умоляло меня хотя бы о разрешении поцеловать ногу?

— Я был бы счастлив поцеловать вашу ножку, хозяйка, — тихо проговорил я, чувствуя, как острие впивается в шею и по коже течет струйка крови.

— Но ты же меня не хочешь. Мечтаешь о своей альпиранской подстилке. Может, лучше отправить тебя к ней? Как думаешь, а?

Потом долгие годы я пытался осмыслить произошедшее, однако так и не понял, что же тогда случилось. Страх вдруг ушел, и я почувствовал то же, что она: всепоглощающую, неизбывную усталость. Помню, в тот момент я отчетливо осознал, что моя смерть неизбежна.