Бас. Любимица Иллари

Собственно, сейчас это был не волк в полном смысле этого слова, а нечто неопределенное с покрытым шерстью, изломанным, но все еще человеческим телом, вытянутым черепом и непропорционально длинными конечностями.

Дурак… ну что за несносный дурак… да и эти двое хороши! Позволили мальчишке так рисковать! И что теперь, а?! Чего вы на него уставились, бестолочи?! Ждете, когда совсем концы отдаст?! Или надеетесь, что оно само рассосется?!

Перекинувшись прямо в прыжке, я с рыком прокатилась по траве и буквально рухнула на свой дорожный мешок. Где-то там еще должно было остаться успокаивающее зелье. Всегда с собой ношу в преддверии брачного сезона. До него, правда, еще годика два или три осталось, но характер у меня обычно портился раньше, а травяной сбор друидов позволял избежать нежелательных последствий.

Я выудила из мешка плотно закупоренную бутылку, где плескалась тягучая темно-коричневая жижа, и раздраженно зашипела, обнаружив, что лекарства осталось на донышке. Необходимость пополнить запасы несколько примиряла меня с необходимостью тащиться в северные леса, но для рослого волка этого количества было мало.

– Держите его! – велела я, бегом вернувшись к катающемуся по траве рыжику и упав перед ним на колени. – Ну же! Прижмите к земле! Скорее!

Оборотни наконец отмерли и в четыре руки обездвижили обезумевшего собрата. Роар к тому времени уже ничего не видел, не слышал и не понимал. Волк в нем окончательно вытеснил человека, а единственное, что он сейчас чувствовал, – это изматывающая, кажущаяся нескончаемой, рвущая его на части боль, ради избавления от которой он бы пошел на любую дурость.

Обхватив одной рукой дергающуюся, словно в приступе бешенства, оскаленную морду, я раскрыла жутковатую пасть и влила туда все, что было в бутылке. Зверь, само собой, закашлялся, едва не захлебнулся горьким отваром. Одновременно с этим снова попытался вырваться, но Рокхет и Наран удержали его на месте. Какое-то время волчонок еще выл, бился и неистово рвался прочь, но вскоре его движения стали гораздо медленнее. Роар перестал мотать головой, задышал чуточку ровнее. А минут через пять все-таки обмяк и, уронив морду мне на колени, тихо-тихо заскулил.

– Перетяните ему лапу, – сказала я, убедившись, что успокоительное подействовало. А пока лохматые торопливо делали то, что им было велено, обняла несчастного полуволка и бережно погладила его по голове. – Ну все… все, мой маленький. Скоро пройдет. Обещаю.

Роар посмотрел на меня мутными глазами, но, кажется, даже не узнал. Дышал он все еще тяжело, хрипло. Во взгляде так и не появилось ни намека на осмысленность. Лапами он все еще дергал, потому что терзавшая его боль лишь притихла, но никуда не делась. И не денется, если уж на то пошло, пока он не примет какую-нибудь одну форму.