Банкир

Удар, который им нанесла Америка, — силен, страшен; для любой страны он был бы смертелен, но Россия — велика и непостижима… Хотя… Еще не ясно, выдержала ли она этот удар… Как всякий большой хищник. Империя оправлялась медленно, зализывая раны, не уставая отмахиваться от целых стай шакалов и стервятников, собравшихся в предвкушении добычи… Он, Джалил, знал разных русских. Всяких. Знал жадных, продажных, трусливых настолько, что они позорили своим существованием слово «мужчина». Но были и другие. Таких Джалил тоже знал. Некоторых из них уже нет в живых. Они не верили в Аллаха и в своего Бога, Ису, тоже не верили… Но то, что они называли «долг», и было Богом. Как бы там ни было, Джалил верил, что когда-нибудь он встретит и их в садах Всевышнего, да будет благословенно Имя Его!

Все периферийные здания он уже обошел. Везде прикрепил по несколько кусков «пластика», выставил детонаторы. Остался главный Замок. Темная тяжкая громадина закрывала полнеба и была совершенно несуразна здесь, в центре этой славянской страны… И Джалил вдруг подумал, что такое строение было бы уродом везде: и в его родных горах, и в горах Армении, и в песках Палестины, и в джунглях Вьетнама… Везде.

Если периферийные посты он обходил более-менее, то посты вокруг Замка…

Среди охраны царило оживление, и это мешало Джалилу; он не понимал почему — ведь здание пусто, не светится ни одного окна, пока…

Тоненький, как лезвие ножа, пучок света все же пробивался из одного из окон; Джалил понял: Замок внутри не просто освещен, он залит светом… И вскоре увидел почему: одна за другой к внутренней стоянке стали причаливать большие, мощные машины; оттуда в сопровождении охраны выбирались персоны и исчезали под сводами главного входа.

М-да… Оформить «пластиком», эквивалентным по мощности десяти большим авиационным бомбам, этот бастион стало почти невозможно, но — все в руках Аллаха. Нужно просто ждать. Джалил застыл на месте и словно слился с безлунной ночью.

«Чертог сиял, гремели хоры…» Эта пушкинская строчка крутилась в голове Константина Кирилловича Решетова неотвязно, словно старая заезженная пластинка.

Несмотря на поздний час, он не чувствовал усталости, хотя день выдался не просто напряженный, а, как бы это помягче сказать… трудный денек. Очень трудный.

В дисциплинированности Шульца, или приоритета Кербер, он убедился на собственном опыте. С одной стороны — хорошо, такие люди просто необходимы, потому как любое дело губит всегда не противодействие «врагов», а вольнодумство «соратников»: каждый пытается сделать как лучше, внести, так сказать, свою «творческую лепту», и начинание сыплется, как трухлявая осина. Гончаров был инициативнее, в похожей ситуации он что-нибудь бы, но придумал… Хотя… Будь он поглупее — был бы жив.